Мёртвый
► Рассказ, 2005 (сборник «Страшная история»)

Часы, тикающие над кроватью, не давали спать. Лидия раньше не замечала, что они ходят так громко. Она попыталась вспомнить, когда купила часы. Год назад? Два года? Кажется, их кто-то ей подарил на день рождения.

Кто-то.

Ну конечно, это был Ваня, кто же ещё. На задней стороне металлического циферблата, помнится, даже была надпись: «Самой лучшей маме на свете от любящего сына». Ваня всегда приезжал на день её рождения и приносил с собой подарок – очередную вещичку, которая, как ему казалось, облегчала ей жизнь.

Слёзы нахлынули с новой силой. Подушка пропиталась солёной влагой до того, что стала мокрой на ощупь. Лидия проплакала полчаса, прежде чем полегчало в душе. Тогда она встала и распахнула окно, впуская в комнату ночной воздух. Ветерок охлаждал лицо женщины, осушая слёзы на лице.

Сегодняшней ночью луна была огромной. Она сверкала на небе, как алмазный самородок, и неторопливо изливала голубоватый свет на лес у домика. Свет был прозрачным и невесомым – создавалось впечатление, что все вокруг подрагивает и мерцает в этом серебристом мареве. В какой-то момент Лидии невыносимо остро показалось, что Ваня где-то рядом, прячется на опушке и сейчас следит за ней. Но сколько она ни старалась углядеть своего сына среди деревьев, под окном лишь убаюкивающе шумел спящий летний лес.

 

Надгробие резко выделялось своей сверкающей новизной среди других. И поэтому человеку, который пришёл ночью на кладбище, не пришлось долго блуждать среди могил, выискивая нужную.

Человек остановился перед надгробием, у подножия которого ещё не увяли оставленные родственниками цветы. Он не приходился покойному близким – его не было ни на похоронах, которые прошли вчера, ни на поминках. Не был он и бродягой, который пришел за едой, оставленной у могилы, потому что ничем не напоминал бездомного. И он не был жителем этого городка – сегодня ночью он явился сюда в первый и последний раз.

Человек всмотрелся в золотистые буквы, высеченные на надгробии. В лунном свечении они сливались в короткую надпись:

 

ИВАН СКВОРЦОВ

1948 – 1978

 

Человек протянул руку и коснулся надгробия. Несколько секунд он стоял, наклонив голову, словно к чему-то прислушиваясь. На его лице постепенно появилась довольная улыбка.

 

Яркий блик от лобового стекла приближающегося автомобиля слепит глаза. Автомобиль – белая «Чайка», она странно виляет из стороны в сторону. Он с тревогой смотрит на встречную машину, но не сбавляет скорость, потому что «Чайка», несмотря на виляние, всё же едет по другой стороне дороги. Но всё же, всё же... Нужно побыстрее разминуться, пока этот придурок ещё держится на полосе. Сам того не сознавая, он вдавливает газ, чтобы скорее проскочить мимо «Чайки». Когда капот уже в каких-то пяти метрах от автомобиля, тот выезжает на встречную полосу. Уже понимая, что столкновение неизбежно, он жмёт на тормоз со всей силы и поворачивает руль направо, пытаясь направить машину к обочине. Кажется, он кричит. Блик увеличивается, заслоняя всё на свете, и через секунду автомобили с хрустом впечатываются друг в друга. Его бросает на руль, острые обломки впиваются в грудь, дробя кости. Теперь он кричит уже по-настоящему, теряя сознание, и продолжает кричать, проваливаясь в вязкую тьму...

 

Сознание вернулось мгновенно, словно в голове полыхнула белая молния.

Только что его не было. Через секунду он СТАЛ.

Какое-то время он не мог ничего соображать. Он просто лежал и смотрел в темноту. А темнота была везде, она окружала его со всех сторон. Он пытался найти в ней ответы на какие-то ещё не заданные вопросы, но безуспешно.

Потом, как вода, прорвавшая плотину, в память хлынули воспоминания, яркие, будто знойное солнце лета. Он вспомнил блик на лобовом стекле «Чайки». Вспомнил, как выворачивал руль. И наконец, он вспомнил сокрушительный удар и то, как он растворился в липкой темноте.

А ещё он вспомнил своё имя – Иван Скворцов. Вспомнил свою мать, на день рождения которой ехал. На заднем сидении его автомобиля лежал в подарочной обертке коробок с пылесосом – подарок к её пятидесятишестилетию.

Но где он теперь?

Он осторожно попытался сдвинуться с места. Ну вот, хотя бы влево. Это ему удалось, но тут же он ткнулся боком во что-то мягкое, не дающее возможности двигаться дальше. Он попробовал проползти в обратную сторону. Там всё повторилось.

Тогда он попытался пощупать преграду негнущимися пальцами. Ногти впились в ткань, за которой находился жёсткий каркас.

Ничего не понятно.

Он попытался подняться с места, но голова стукнулась о дерево. Больно не было, но он почувствовал, как его охватывает паника.

Где он?

Ткань. Дерево. Темнота. Тесная каморка.

Всё это что-то жутко напоминало.

Ответ на вопрос пришёл опять же неожиданно, как вспышка молнии. Гроб.

Это был гроб.

Его похоронили!

ПОХОРОНИЛИ?

Он снова попытался сесть и снова ткнулся головой в крышку гроба. Этого не может быть, подумал он, не веря ужасной догадке. Не может быть!

Но всё-таки его похоронили.

Он попал в аварию. Наверное, сильно стукнулся, впал в кому или что-то подобное... Его похоронили, не зная, что он ещё жив. Такие случаи бывают, он читал об этом.

Но, может... Может, ещё нет? Может, его просто положили в гроб, но ещё не...

Он поднял руки и толкнул крышку гроба. Сначала слабо, потом сильнее. Наконец, он надавил на неё изо всех сил. Крышка не поддавалась.

Кричать! Орать во всю глотку, сколько есть сил! Может, кто услышит...

Он открыл рот, чтобы сделать это, но не смог издать ни звука. Горло отказывалось ему служить.

Он снова забарабанил ладонями по крышке. Потом начал пинать её ногами, размахиваясь, насколько позволяло тесное пространство. Неконтролируемый первобытный ужас охватил его, и он уже не соображал, что делает.

Сейчас воздух кончится, и он задохнётся...

В паническом ожидании неотвратимого конца прошла минута. Но воздух не заканчивался, удушья не было.

Он немного успокоился. Ещё не всё. Ещё не всё... Нужно разбить проклятую крышку и попытаться пробраться наверх. Такое, помнится, тоже бывало... Главное, нужно действовать, и быстро...

Но он не успел даже шевельнуться.

ВСТАВАЙ.

Голос заполнил пространство, пронизал каждую жилку его тела. Некоторое время он был оглушён и не мог ни о чём складно думать.

ВСТАВАЙ.

На этот раз потише, но голос всё равно долго прокатывался эхом по внутренней стороне черепа. Он замотал головой, чтобы заставить умолкнуть непрекращающийся звон.

Хорошо. Хорошо. Я встану.

Он забыл, что лежит в гробу и не может встать при всём желании. Но тут крышка гроба скрипнула – негромко, но вполне отчётливо. Не веря своим ушам, он толкнул её рукой. Крышка легко поддалась. Тяжёлый слой сырой почвы, который давил на гроб, исчез. Куда-то подевались и гвозди, которыми была приколочена крышка.

ВСТАВАЙ.

Голова снова взорвалась хрустальным звоном, от которого сводило скулы. Если бы он мог кричать, он бы, наверное, закричал. Но на этот раз он понял причину, почему эти слова причиняли ему такую боль.

Голос не звучал, слова не были произнесены. Источник слов располагался непосредственно внутри его головы, поэтому слышать это было сродни удару кувалдой по мозгам.

Он откинул крышку гроба и сел. Увидел, что могила (ЕГО могила!) опустела, хотя кучи вырытой земли не было видно. Увидел высоко на небе россыпь звёзд. Увидел полную луну, нависающую над кладбищем.

И увидел человека, который стоял у края могилы. Человек смотрел на него сверху вниз, но он не мог разглядеть его лица. Отсюда он выглядел чёрным силуэтом.

– Вылезай.

На этот раз человек произнёс слово обычным образом. И поэтому оно не вызвало того отвратительного ощущения, что раньше. Но он всё равно поспешил выйти из могилы. Взглянув вниз, он увидел гроб, обитый красным атласом. Атлас в ночи казался тёмно-синим.

Он поднял взгляд и посмотрел на человека рядом с могилой. Лицо у того было невыразительное, бледное и какое-то застывшее, словно поражённое неизлечимой болезнью. Луна делала его светлые глаза совсем прозрачными.

Незнакомец снял со своих рук толстые перчатки. Кожа его рук была сухой и сморщённой, как бывает у пожилых людей. Но сам он никак не производил впечатления древнего старика.

На губах человека мелькнула улыбка.

Он по-прежнему не мог говорить, он мог только думать. И он откуда-то знал, что его поймут без слов.

Кто ты?

– Тот, кто пришёл тебя спасать, – улыбка стала шире, обнажив при свете луны кривые неровные зубы незнакомца. Его передёрнуло от отвращения.

Но он не мог ничего возразить. Только что он лежал в сырой земле в гробу, похороненный заживо, а этот незнакомец его вытащил. Чёрт его знает, каким образом, но вытащил. Он его действительно спас.

Вот только он не чувствовал никакой благодарности своему спасителю.

Он с тревогой заметил, что улыбка на лице человека начала меркнуть, словно месяц, зашедший за тучи.

Он должен был задать этот вопрос.

Чего... чего вы от меня хотите?

Человек снова улыбнулся. У него чуть полегчало на душе. По крайней мере, не стало этого ледяного взгляда, будто изучающего тебя под стеклом микроскопа.

– Немногого, – сказал незнакомец. – Ты должен кое-что узнать. Слушай меня очень внимательно...

Порыв ночного ветра зашевелил листья деревьев.

 

Час спустя тот, кого недавно звали Иваном Скворцовым, вышел из ворот кладбищенской ограды. Ноги повиновались плохо, шагал он неуклюже, то и дело спотыкаясь о кочки, которые раньше и не заметил бы. Холодные пальцы шевелились с трудом. Глазные яблоки ворочались медленно, как проржавевшие шестерёнки. В венах окончательно остывала остановившаяся кровь. Сердце не билось, лёгкие не вбирали воздух. Он был мёртв.

Он был отвратителен самому себе. Нос его тоже бездействовал, как и всё остальное, но он был уверен, что от него разит разлагающейся плотью и могильной землёй. Он видел собственную посеревшую кожу, которая стала хрупкой, как обгоревшая ткань – стоило надавить на неё пальцами, и она расходилась, обнажая мясо. Само мясо выглядело не лучше кожи, сухое и чёрно-красное. Раны, образовавшиеся на месте разрыва кожи, не болели.

Долго так нельзя было протянуть. Человек, вытащивший его из могилы, сказал, что, хотя он в сознании и может двигаться, трупные процессы в теле продолжаются даже быстрее обычного, потому что он расходует остатки энергии в теле. Скорее всего, сказал он, до первых лучей рассвета он умрёт, и на этот раз безвозвратно.

Когда смысл этих слов дошёл до него окончательно, ему захотелось вцепиться в горло незнакомцу. И, наверное, он вцепился бы, если бы не властный взгляд, обезоруживающий и приковывающий к земле. Он остался на месте.

Зачем вы меня оживили?

– Ты хочешь отомстить убийце за свою смерть. И я собираюсь тебе в этом помочь.

Но я не хочу... начал он, но осёкся. Если бы не тот пьяный ублюдок за рулём, он сейчас сидел бы с матерью на веранде и пил чай (обычно они беседовали там до поздней ночи). А вместо этого он стоит у отрытой могилы и чувствует, как гниёт тело.

– Он жив, – сказал незнакомец. – Он жив и прекрасно себя чувствует. Успел выпрыгнуть до столкновения. Сумел представить всё так, будто авария произошла по твоей вине. Ему даже штраф выплачивать не придётся. Сейчас спокойно спит у себя дома.

И что я должен сделать, чтобы отомстить ему?

Незнакомец сцепил пальцы:

– Убить его.

Ответ он знал до того, как услышал. Равновесие можно восстановить только аналогичным действием. Мысль манила своей очевидностью. До чего всё просто. Ворваться в дом своего убийцы посреди ночи и заплатить ему сполна. И за это ему ничего не будет. Потому что он уже мёртв.

Он мысленно ответил:

Я не могу.

– Подумай хорошенько, – сухо посоветовал незнакомец. Он взглянул на него и обомлел. Человек стоял в точно такой же позе, как и до этого, и выражение его лица не изменилось... но это уже не был тот человек, которого он видел, когда вылезал из чёрного прямоугольника могилы. Это уже был почти не человек; во всей его сущности угадывалось нечто звериное. Словно перед ним стоял большой волк в человеческой одежде.

– Подумай, тебе не повредит. Воля твоя. Но если откажешься, я вынужден буду вернуть тебя в твою могилу, а уж чем ты там займёшься – дело твоё. А если проявишь благоразумие и согласишься, то тебе же будет лучше. Я могу кое-что для тебя сделать...

Последние слова незнакомца он не слышал. Уже первые слова ударили стальным молотом, расплющили разум в лепёшку и взорвали на мельчайшие осколки, которые исчезли во мгле. Вернуться в гроб?.. Снова в бессильной ярости стучать по глухонемой крышке? Только на этот раз спасителя не будет, и он медленно умрёт в деревянной коробке. Человек, который сейчас стоял перед ним, мог вернуть его туда. Он знал это.

– Я могу оживить тебя по-настоящему.

Что?

– Я могу оживить тебя по-настоящему.

Как?

– Это не твоё дело. Но ты сможешь жить дальше, будто ничего не случилось.

Надежда вспыхнула, как ярко освещённая дверь в полной темноте. Он сможет вернуть всё обратно, всё, что потерял... И для этого всего лишь нужно воздать убийце. Восстановить справедливость.

Выбор был простой – слишком простой. У него было две пути – вверх, к жизни, или же вниз, в холодную могилу.

Я согласен.

– Хорошо, – голос потеплел. – Помни, что тебе нужно справиться быстро, пока у тебя остаются силы.

Незнакомец кратко сообщил ему, где живёт водитель «Чайки». Улица Калинина, дом три. Места были знакомые. В детстве он часто бывал на этой улице, воровал огурцы в расположенных там теплицах.

Кроме адреса незнакомец дал ему ещё кое-что.

Он опустил взгляд и посмотрел на хоккейную маску, которую держал в руках. Человек вручил её ему в последнюю минуту. Он знал эту маску, она когда-то висела над его кроватью, как почётная реликвия. Знак вратаря хоккейной команды школы. С тех пор много лет прошло, и теперь он, наверное, не смог бы даже попасть клюшкой по шайбе. И маска давным-давно где-то затерялась, он о ней забыл...

И вот она вернулась к нему вновь на ночном пустынном кладбище. Чтобы помочь ему сыграть самую важную игру.

Он приложил маску к лицу. Железо не показалось ему холодным, так как температура его тела была немногим выше. Несколько минут он пытался негнущимися пальцами затянуть на затылке ремень. Наконец, это ему удалось, и через прорези маски взглянули неподвижные водянистые глаза.

 

Он не сразу направился к нужному месту. Ему нужно было сначала увидеть свой дом, свою мать. Он не знал, почему это так необходимо, и не знал, одобрит ли затею незнакомец из кладбища. Но ему было всё равно.

Лес, обступивший дом с востока, был одновременно ему знаком и незнаком. Знаком, потому что в детстве он часто бегал среди здешних деревьев, играя с друзьями в войнушку. Незнаком, потому что в последний раз он это делал лет восемнадцать тому назад. С тех пор здесь многое изменилось, но кое-что оставалось прежним. Например, этот искривленный дуб, у подножия которого он не раз прятался во время «битв». Или вот небольшой холмик, поросший мхом, за которым можно было устраивать хорошую засаду. Он удивился, почему ни разу не прогулялся по этим местам во время визитов к маме. В следующий раз, если этот самый «раз» будет, он обязательно пройдётся по лесу, потрогает старые корявые стволы. Но обязательно днём, когда лес будет не таким тихим и зловещим.

А вот его родной домик, выцветший за прошедшие годы, но всё ещё держащийся молодцом. Он едва не прошёл через ограду, как делал каждый раз, когда сюда приезжал, но вовремя вспомнил, кто он сейчас, и скрылся в тени дерева у опушки. Не хватало ещё, чтобы мать его увидела. Своего сына, которого похоронила пару дней назад, сына, который стремительно сгнивал и прятал свой нелицеприятный облик за железной маской.

Она там. Наверное, спит. А может, просто лежит и думает о нём. Может, она плачет. И никогда не получит чёртов пылесос в подарочной упаковке. А он не может пройти оставшиеся десять метров и заключить её в объятия.

Он поднял глаза к окну спальни. Чёрные окна, внутри нет света. Хотя было бы странно, если свет горел.

Он выждал минуту в надежде, что окна откроются, и он сможет увидеть свою мать. Но этого не произошло. Он бы заплакал, если мог. Но слёзные железы не сжались, чтобы выдавить хотя бы капельку влаги.

Он не заслужил такого к себе отношения. Всю свою сознательную жизнь он пытался быть нравственным. Если нарушал их, то только сдуру или по неведению. Никому не желал зла. Лелеял наивную, но искреннюю мечту о всеобщем счастье на земле. И вот что получил в итоге.

Это было неправильно. С ним не имели права так поступить и лишить его хотя бы этой последней встречи.

Живой мертвец повернулся и исчез в серебристой темноте, окутавшей лес. Через минуту после его ухода на окне второго этажа скрипнули открываемые ставни.

 

Роме приснился кошмар. Уже третью ночь подряд, начиная с того дня, когда папа пришёл с работы очень поздно и с белой повязкой на голове. С того дня всё изменилось. Мама стала плакать очень часто – по два-три раза за день. Рома не видел каких-либо причин для этого – разве что папа заболел. Рома не знал, болен он или нет, но папа сказал ему, что повязку ему сделали врачи, а Рома знал: если человек ходит к врачам, то у него что-то болит. Из-за этого мама и могла плакать. Но если ей жаль папу, то почему они стали ссориться каждый день? Рома не понимал. Он спросил у мамы, но она ему не ответила, а начала плакать в очередной раз. Больше Рома не спрашивал. Он не хотел, чтобы мама плакала.

Эти кошмары. Они были серые и бесформенные, как паутина на бабушкином чердаке. Рома проснулся в холодном поту, но не закричал, как было вчера. Страшные видения тут же начали меркнуть и стираться из его памяти. Через полминуты Рома уже не мог сказать, что же ему такое приснилось. Страх исчез вместе с воспоминаниями о плохом сне. Чувствовал он только одно – нестерпимое желание сходить в туалет. Рома подумал, что если бы он проснулся чуть позже, то обязательно обмочился бы в постель, как маленький. Он был рад, что проснулся вовремя.

Рома откинул одеяло, поставил ступни на пол и пошарил руками под кроватью. Горшок находился здесь, покрытый пылью: Рома редко справлял нужду по ночам и втайне этим гордился. Это была ещё одна ступень, приближающая его к взрослым, ведь ему всё-таки было уже семь лет. Но теперь горшок был ему нужен, и срочно.

Спуская штанишки с изображёнными на них весёлыми мышатами, Рома прошлёпал к окну. Здесь на полу сверкал лунный зайчик, и было меньше шансов попасть струёй мимо горшка. Если он сделает это на пол, то потом придётся вытирать тряпкой, чтобы мама не наругала утром. Поэтому Рома целился тщательно. Закончив дела, он подтянул штанишки и положил горшок у окна. Утром он выльет его, куда надо. Раньше это вместо него делала мама, но теперь он может и сам.

Перед тем, как вернуться в постель, Рома посмотрел на двор через окно. Отсюда была видна только часть забора, где была калитка. Остальное загромождала кирпичная стена гаража. Сейчас гараж был пуст, хотя раньше в нём стояла машина папы. Машина исчезла тогда же, когда у папы появилась повязка. Папа сказал Роме, что она сломалась и к ним больше не приедет.

– Я попал с ней в большой переплёт, – грустно сказал он ему. Рома не понял, что это за слово «переплёт», но спросить не успел, потому что папа встал и вышел на улицу покурить. Когда он вошёл обратно, Рома уже забыл об этом.

Негромко скрипнула калитка. Рома увидел, что какой-то человек стоит у калитки и пытается снять дверь калитки с крючка. Роме показалось это странным. Люди к ним по ночам не приходили (хотя, может, и приходили, но он не знал об этом, потому что спал ночью). Мама с папой иногда даже телефон отключали ночью, чтобы их не тревожили. Рома попытался представить, как пойдёт разговор, если этот человек войдет в дом, в то время как мама с папой будут спать. Не получилось.

Папа поговорит с ним, подумал Рома, зевнул и лёг обратно на кровать.

 

Направляясь к двери дома, он вдруг понял, что у него нет с собой никакого оружия. Он остановился в нерешительности – не подыскать ли сначала что-нибудь?.. Но потом он взглянул на дверь гаража. Отсюда три дня назад выезжала белая «Чайка». Внутри что-то всколыхнулось, и он со злостью подумал: «Если понадобится, я разорву его глотку своими собственными руками». И ступил на лестницу.

 

Внезапный грохот вытащил Галину из сладких объятий сна, окатив её ливнем холодной воды. Первой мыслью было: Этот недоумок опять напился. Но муж лежал на кровати у противоположной стены и громко храпел. Обычно они спали вместе, но с тех пор, как муж стал убийцей, Галина отказывалась лежать с ним на одной кровати. Муж бурчал, что это всего лишь несчастный случай и он не виноват в смерти того водителя. Как же, не виноват.

– Твой дружок Волоухин всё устроил так, чтобы ты оказался чистеньким! – кричала Галина, швыряя тарелки в мужа. – Твой дружок, вместе с которым ты нажираешься каждую субботу, иначе ты бы уже был за решёткой! Ублюдок!

– Я был трезв!  – кричал навстречу Антон, уворачиваясь от летящих в него предметов. – Я пил в тот вечер только пиво, только лишь чёртово ПИВО! Он был сам виноват в аварии, как ты не можешь понять!

И так далее. Это повторялось каждый вечер, и одному Богу известно, во что это обходилось маленькому Роме. С него хватало и вечеров, когда отец возвращался домой мертвецки пьяный и принимался ломать всё подряд. Такие вечера повторялись с учащающейся регулярностью, и что-то этакое рано или поздно должно было случиться.

Но сейчас муж спал. Эти три дня он не прикасался к бутылке вообще. А в прихожей кто-то жутко грохотал, и похоже было на то, что этот «кто-то» выламывает дверь.

– Господи, – прошептала Галина и бросилась к мужу.

 

Антону снилась машина – белая «Чайка», за рулём которой он видел самого себя. Пьяного вдрызг, напевающего под носом. Он играл с удивительно послушной баранкой, с удовольствием наблюдая, как белая пунктирная линия на асфальте то приближается, то отдаляется. Он вырисовывал идеальную волну на узкой полосе дороги и гордился своим мастерством.

Наблюдая за этим, он вдруг с ужасающей ясностью понял, что будет дальше. Всё будет, как и три дня назад: он увидит автомобиль, несущийся навстречу, и его осенит гениальная мысль – попугать водителя, вплотную прижавшись к пунктирной линии и разминувшись на миллиметр с бортом автомобиля. Это ли не высший пилотаж? Он повернёт руль в сторону, его машина с лёгкостью выскочит на встречную полосу, и...

Но этого не произошло. Встречной машины не было, зато на остывающей пригородной дороге возник человек. У него была пробита грудь остовом руля, голова разбита, обнажая кое-где кости черепа, и он улыбался. Между губами сочилась кровь. Антон вдавил в тормоз, но «Чайка» неслась всё быстрее... Человек заслонил собой всё на свете и вдруг отчётливо сказал:

– Проснись, в прихожей кто-то есть!

Голос эхом прокатился в голове, и Антона выбросило в реальный мир – в тёмную спальню, где над ним склонилась жена в ночной рубашке. Он вспомнил, как вечером опять разругался с ней.

Галина была напугана. Губы её дрожали, и она шёпотом повторяла:

– Проснись же! У нас кто-то в прихожей...

Антон проснулся окончательно.

– Как это? – спросил он и откинул одеяло.

– Не знаю, – жена положила руку ему на плечо. – Выламывает дверь...

У Антона засосало под ложечкой. Он услышал грохот в прихожей.

– Рома... – прошептала Галина одними губами.

Рома? Чёрт побери, там же Рома!

– Пойдём к малышу, – отрывисто сказал он.

Медлить было нельзя. В любую минуту грабитель, вор или кто бы там ни был, мог ворваться в дом, а из прихожей рукой подать до спальни сына...

Антон выскочил из спальни и побежал по коридору. Слава Богу, дверь пока держалась. Галина следовала за ним, не отставая ни на шаг.

Рома, оказывается, успел встать (наверное, услышал шум) и смотрел на них огромными испуганными глазками.

– Мама? – спросил он. – Что происходит?

– Ничего, дорогой, – ответила Галина срывающимся голосом и сгребла его в охапку. – Ничего...

– Это тот человек, которого я видел из окна?

Антон обвёл взглядом комнату. Но в детской не было ничего такого, что можно было использовать как оружие. Он вспомнил о массивной палке, которая стояла за шкафом как раз для таких случаев. Удивительно, как ему это сразу в голову не пришло.

– Идите в комнату, – сказал он, не оглядываясь. – Не выпускай Рому. Звони ноль два. Попробуй разбить окно, если что. А я пойду разберусь.

– Антон... – она схватила его за рукав.

– Иди! – прорычал он, и она выскочила из комнаты, заходясь в рыданиях. Услышав, как она забежала в спальню, Антон тоже вышел из детской, прошёл в залу и пошарил руками за шкафом. Мозг работал лихорадочно – быстро, чётко, но как-то всё урывками. Палка была тут, большая, деревянная, надёжная. Он сжал её в руке и вытащил из щели между стеной и задней панелью.

Он остановился в нерешительности. Пойти навстречу? Или ждать здесь, затаившись у стены? Ясно было одно – тот, кто ломал дверь, не был вором, иначе он не стал бы создавать шум. Или же он не знает, что дом не пустует?.. А может, это вооружённые грабители или – того хуже – вооружённые хулиганы? Какой-то подлый голосок в голове выдвинул версию о жаждущих мести родственниках мужика, которого он сбил (хотя у него из близких вроде была только мать). Антон поднял палку и встал возле входа в залу.

Дверь рассыпалась в щепки. Кто-то вступил в дом. Антон не мог его отсюда видеть, но шаги были на редкость тяжёлыми. Стараясь не шуметь, он глотнул слюну, крепче сжал палку и подготовился к броску. В спальне хныкал Рома, Галина выкрикивала в трубку адрес их дома.

 

Ломая дверь, он слышал три голоса – мужчины, женщины и маленького ребёнка. В первую секунду едва не передумал, но потом принялся кидаться на тонкую дверь c удвоенной силой. Раз уж он решился, значит, так тому и быть. И никакие дети и женщины его не остановят. Он пришёл сюда с вполне определенной целью.

Изнутри дом был обставлен недорогой мебелью. Семья среднего достатка, подумал он. Жена – аккуратная женщина, иначе тут был бы бардак, как у него дома... Как было у него дома.

Они, кажется, скрылись в спальне. Он услышал сдавленные причитания женщины – она звонила в милицию. Ничего. Дружки в милиции им на этот раз не помогут.

Он пошёл дальше по коридору, приближаясь к спальне.

 

Это не был грабитель, потому что он ничего выискивать не стал. Худшие опасения Антона оправдывались, и он почувствовал, как вспотели ладони и похолодело на спине. Одно обнадёживало – человек был один, и численно силы были равны. А вот качественно... Антон сомневался. Нужно бить на неожиданность. Он идёт в спальню, и сразу его не заметит. Если обрушить сзади хороший удар...

Раз-два. Шаги стучали парами, не ровно, как обычно ходят люди, а по два. Словно человек останавливался и прислушивался через каждые два шага. Раз-два. Раз-два. Ближе. Раз-два. Уже совсем близко. Ещё разок, и...

Раз-два.

Несмотря на напряжённое ожидание, человек появился в проёме слишком неожиданно. Антон даже немного опешил, но потом наспех сориентировался и ухнул палкой сверху вниз, целясь в голову злоумышленника.

Удар был хороший, он должен был наверняка отправить противника в отключку. Но не отправил. Антон услышал не глухой стук, какой должен был быть, а мягкое чавканье, словно кожа без сопротивления разошлась под палкой. Он почувствовал вонь, которая исходила от человека. Вонь была такой резкой и отвратительной, что почти парализовала его. Он выронил бесполезную палку и подался назад, прикрывшись руками от этого срама.

Человек отреагировал на удар не сразу. Сначала он медленно повернул голову, и Антон при свете луны увидел тускло блестящую хоккейную маску на его лице, за которым прятались глаза. Глаза он не смог разглядеть как следует, но сознание зафиксировало, что в них что-то неправильно.

Потом человек повернулся всем корпусом, представив его взору искалеченную, вдавленную внутрь грудь, которую прикрывали серые лохмотья одежды. Ему показывали фото его жертвы... и у того была точно такая же зияющая рана. Это был он! Он!!!

Антон закричал.

 

Убийца, съёжившийся в углу перед ним, закричал. Он узнал его – человека, которого отправил отдыхать в могилу.

Настал момент истины.

Он двинулся вперёд, по одному переставляя ноги. Человек поднял руки и прикрыл лицо, пытаясь от него защититься. Но оба они знали, что это бесполезно. Я схвачу его за горло и подниму, подумал он. И сомкну пальцы. Неделей раньше это показалось бы фантастикой, но теперь он мог это сделать. Мёртвым он был много сильнее, чем живым.

А потом, когда мерзавец умрёт, он будет стоять и смотреть, как вытекает кровь из раздавленного горла. Долго смотреть. После этого пусть будет что угодно. Пусть будет смерть, пусть будет боль, пусть будет запах сырой земли и девять кругов ада. Ему всё равно.

Он нарочито медленно протянул руки к человеку. Тот в последнем порыве попытался схватить его за руку и оттолкнуть, но не сумел. Силы уже покинули его, и он был беспомощен.

Убийца закрыл глаза и завизжал совсем по-поросячьи, когда мёртвые пальцы коснулись его подбородка.

И вдруг он снова почувствовал удар. Не такой сильный, как первый, но весомый, прямо в затылок. Боли, конечно, не было, но голову тряхнуло. Он оглянулся. Женщина с палкой замахивалась снова, что-то кричала, рот её был искривлен в боевом кличе. Он не успел среагировать, и новый удар пришёлся по левой щеке. Палка скользнула по маске. Ещё один удар женщина сделать не успела. Он размахнулся и ударил её по голове – вроде бы не сильно. Видимо, не рассчитал – она пролетела в центр зала, упала и осталась там лежать. У него не было намерения её убивать, он пришёл за её мужем, но не был уверен, что не сломал ей шею.

Впрочем, плевать.

Он снова развернулся к мужчине. Тот скрючился на полу с закрытыми глазами, с первого взгляда могло показаться, что он в беспамятстве. Но он был в сознании, дрожал, как осиновый лист. Но дрожь стремительно прекращалась.

 

Как же так произошло, подумал Антон почти спокойно. Он нёсся всё дальше на какой-то приятной волне, его дом с возвратившимся живым мертвецом остался позади. Как так произошло... Мысль оборвалась, не успев сформироваться, и Антон с удивлением понял, что ничего страшного не случилось. Всё было в полном порядке.

 

– Мама!

Крик ребёнка заставил его вздрогнуть и в очередной раз отложить расправу. Он оглянулся снова, чтобы увидеть малыша, который подбегал к матери.

– Мама! Что с тобой?

Мама не отвечала. Мальчик ожесточённо дёргал её за воротник ночной рубашки и плакал. Он увидел, как слёзы капают с его лица ей на шею.

– Мамочка!

... а она лежала безмолвная, с вывернутой влево головой. А перед ним лежал его отец, которому почти уже не требовалось его вмешательство – он и так умирал со страху.

– Ну, мам!

Мальчик не замечал разлагающийся труп, который наблюдал за ним, в отчаянном желании вырвать любимую маму из лап смерти.

– Мама...

Она шевельнулась. Жива...

Мальчик кинулся ей на грудь, прижался к ней и обнял за шею изо всех сил, чтобы не допустить снова её ухода. Наверняка повреждённая шея у неё вспыхнула болью, но она не дёрнулась, а просто положила руку сыну на плечи.

Он стоял и смотрел на них. Она наверняка решила, что чудовище уже успело прикончить её мужа и теперь займётся ими. В глазах появилась злость. Она не хотела сдаться, как её муж. Пыталась отползти дальше, оттолкнуть от себя малыша, чтобы он убежал и спасся... но мальчик лишь прижался к ней крепче.

– Рома... – прошептала женщина. – Иди. Беги, Рома. Беги... Рома...

Рома не убегал, и она теряла последнюю надежду. Она отвела взгляд от трупа в хоккейной маске и посмотрела на своего сына – с бессилием, болью и любовью.

Точно так же его мать смотрела на него в тот день, когда он лежал, схватив жесточайший грипп, с температурой под сорок два градуса. Она сидела рядом и смотрела на него, взяв за руку. Сквозь пышущее красное марево жара он не различал почти ничего, но этот взгляд запомнился ему на всю жизнь. Его мать думала, что это последний день его жизни. Но до последнего дня оставалось ещё больше двадцати лет.

Грипп ушёл – так же резко, как появился. Лекарства и старания врачей сыграли свою роль. Свою роль сыграли и глаза матери. Может, не такую большую, но, безусловно, без этих грустных и любящих глаз он бы выздоравливал гораздо дольше.

Тогда это было красное марево, меняющее окружающий мир до неузнаваемости, скручивающее его самого так, что он мог лишь бессвязно бормотать безумные вещи и кружиться в тошнотворном хороводе. И это же марево покрывало разум сейчас. И оно снова упало – снова внезапно, без предупреждений.

Он увидел всю отвратительность своих намерений. Он пришёл сюда по науськиванию мелкого кладбищенского демона. Пришёл якобы отомстить за свою смерть. И вот теперь перед ним лежат мать и сын, напуганные до полусмерти, и глава семейства. Он собирается их всех убить (а разве не так, не за этим его послал сюда тот незнакомец?), поддавшись уловке демона. Он, который кичился тем, что не желал никому зла за всю свою жизнь.

Грипп прошёл. Проходит и жизнь, не всегда так, как хотелось бы, и это не повод, чтобы стать тем, кем он едва не стал.

 

– Уходи! – закричала Галина в лицо своему сыну. – Убирайся!

– Мама-а-а... – Рома зарыдал. Но остался на месте. Мертвец стоял и выжидающе смотрел на них, словно развлекаясь увиденным. Антон, вечный пьяница, плохой шутник и его муж, лежит мёртвый у его ног. Галина почувствовала острую резь глубоко внутри головы.

– Рома-а-а, милый... – взмолилась она.

Дальше произошло нечто непонятное. Мертвец сорвал с лица свою маску, она со стуком упала на пол и покатилась куда-то в угол. Галина зажмурилась, чтобы не видеть лица этого отвратительного создания... Но долго она не могла терпеть, представляя, как он приближается к ней и её сыну, протягивая свои почерневшие пальцы. Она открыла глаза.

Чудовище уходило. Оно медленно (раз-два) шло по коридору, удаляясь от них. Галина увидела его пупырчатый затылок, смятый из-за удара палкой, и быстро отвела взгляд.

– Ых... – простонала она, пытаясь встать на четвереньки.

– Мама, что с папой? – спросил Рома, больно сдавливая ручками её шею.

Мертвец добрался до входной двери и исчез в проёме. Галине, наконец, удалось подняться на колени. Она высвободилась от рук сына, сказала ему, чтобы остался на месте и не шумел, и проползла к мужу, сгибая и разгибая одеревеневшие ноги. Путь длиной в три метра занял три минуты. Наконец, она коснулась его руки. Рука была тёплой, внутри еле заметно пульсировала вена.

– Живой, – сказала она и засмеялась в потолок.

– Мам? – осторожно спросил Рома, обеспокоенно следя за ней.

– Всё в порядке, сынок, – Галина перестала смеяться и легла на пол рядом с Антоном. Она чувствовала непомерную усталость во всём теле. – Всё в порядке. Иди ко мне...

 

Человек, который всё ещё стоял у могилы Ивана Скворцова, и который вовсе не был человеком, шевельнулся первый раз за последние два часа.

Не получилось, равнодушно сказал он себе. На этот раз – не получилось. Время потрачено зря. Но ничего... есть много таких, как Иван Скворцов, но которые более слабы.

Если не здесь, то в другом месте.

Человек исчез из провинциального городка, чтобы никогда больше не возвращаться. Только что он стоял у могилы, а спустя секунду в том месте остались лишь отпечатки его подошв, которые быстро сравнялись с землёй.

 

Он не знал, куда ему идти. Возвращаться на кладбище не хотелось: если демон захочет, то сам найдёт его. Но шагать становилось труднее, как и обещал демон. Плоть стекала с рук и ног, глазные яблоки норовили выскочить из глазниц. Он направился к чернеющей вдали кромке леса. Когда он дошёл до широкой открытой поляны перед лесом, всё вокруг начал обволакивать белый туман. Туман разъедал и без того разрушающиеся на глазах части тела, и вскоре он понял, что до леса ему не дотянуть. Тогда он остановился и кулем упал на кочковатую землю. Лежал и смотрел на яркие звёзды, свет которых ещё пробивался через туман. Ему было хорошо, несмотря на то, что он умирал. То подобие сознания, которое наполняло мёртвое тело, постепенно начало стало меркнуть, поток мыслей слабел, будто кто-то медленно поворачивал ручку крана, снижая напор. Перед тем, как исчезнуть насовсем, он увидел на небе очень яркую падающую звезду и загадал желание – никогда больше не просыпаться.