Конец
► Повесть, 2012 (сборник «Сказка об уроде»)
Мой запретный мир,
Для чего ты мне?
Я, как ребёнок,
плачу в темноте.
Мой запретный мир,
Что ты натворил?
Шаг в эту пропасть сделал,
крылья не раскрыв.
«Винтаж»

 

Глава 1

 

Подходя к своему дому, Лариса увидела, что окно её квартиры разбито.

Все усталые мысли, которые только что занимали её голову, пропали. Секунду она стояла, глядя на тёмную дыру с зазубренными краями на стекле. Потом оцепенение ушло, и она бросилась в подъезд.

– Верочка, – сами собой произнесли губы, и сердце сковало холодом.

Поднимаясь по лестнице, которая вдруг стала очень длинной, она пыталась успокоить себя – квартира на третьем этаже, балкона нет, и она заперла дверь снаружи, когда уходила. Ничего не могло произойти. Но Лариса знала – о, даже слишком хорошо – что времена сейчас стояли странные. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума. В такое время могло произойти всё, что угодно.

Три месяца прошло с того дня, как она вышла утром и увидела, что у соседнего подъезда столпились служебные автомобили. Среди них были и кареты скорой помощи с красными полосками, и милицейские «газели». Машины стояли тихо в ряд, как провинившиеся дети перед учителем. Лариса почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Сама не зная зачем, она примкнула к толпе, которая собралась неподалеку. На крыльце дежурил молодой милиционер. Люди нерешительно топтались на месте, и Лариса поняла, что никто из них точно не знает, что произошло.

Но догадывались все. И она тоже.

Потом люди в серых форменных одеждах стали выносить из дома пакеты на носилках. Ларисе стало дурно. Она поспешила отойти. Многие из собравшихся, наоборот, подались вперёд в надежде увидеть что-то этакое, пока старый человек в твидовом пиджаке, который вышел вслед за санитарами, сердито не велел всем расходиться.

В последующие дни о том, что случилось во втором подъезде, судачили все – начиная от бабушек на лавочках и кончая «Вестником города». Как ей сказали, поздно вечером к дому подъехали несколько чёрных иномарок. Люди, которые вышли из них, поднялись на пятый этаж, в квартиру номер тридцать девять, где жила молодая семья: отец, мать и маленький ребёнок. Никто не слышал ничего – ни выстрелов, ни криков.

– Этот, как его, «глушак» они использовали, – доверительно сообщил Ларисе дядя Витя, алкаш, который обитал в их дворе. – Чик – и готово. Никто за стенкой и ухом не поведёт. Говорят, мужика завалили в прихожей, женщину нашли на кухне, ну а малютку в собственной постели…

После этого Ларисе в течение недели не спалось до глубокой ночи. Обняв свою дочь, она всё прислушивалась, не заскрипят ли внизу тормоза иномарок и не раздастся ли на лестничной площадке поступь тяжёлых ног.

Говорили, что глава убитой семьи держал небольшой маслозавод, и что он не поладил с какой-то «группировкой». То ли залез в долги, то ли не захотел платить дань – Лариса в этом не разбиралась. Для неё кровавый случай означал одно: безумие мира стало захватывать серую невзрачную пятиэтажку, где жила она с Верочкой. Те леденящие душу истории, о которых девушки в парикмахерской шепчутся по углам и кричат полосы газет, те, которые лились с экрана телевизора – всё это стало вдруг угрожающе близким. С тех пор Лариса, уходя, стала запирать дверь снаружи. Раньше она доверялась словам Верочки, что она ни в коем, да-да, честное слово, мамочка, ни в коем случае не откроет дверь незнакомым людям.

– А что, если пожар? – полюбопытствовала дочь, когда Лариса сообщила ей о своём решении.

– Не говори глупостей, – одёрнула она её. – Никакого пожара не будет.

Но всё-таки по несколько раз в день названивала Верочке и спрашивала, всё ли хорошо. А ещё постоянно подбегала к окну парикмахерской, которое выходило на её квартал, и смотрела, нет ли на небе подозрительного дыма.

Дыма не было. Зато окно щерилось разбитым стеклом.

Лариса побежала наверх, хватаясь за стену подъезда, пестрящую неприличными надписями.

У нас железная дверь, сказала она сама себе, находясь на втором этаже. Я потратила половину своей месячной зарплаты, чтобы поставить её. Они не могли её выломать.

Наконец, она добралась до своего этажа. Дверь её квартиры была закрыта. На чёрном металле поблескивали золотом две семерки.

«Это ничего не означает. Если ко мне… к Верочке… кто-нибудь вломился, вряд ли он бросит дверь открытой настежь. Нужно быть осторожной».

Но она не могла быть осторожной. Не могла. Ей нужно было увидеть свою дочь.

Она взялась за ручку двери и потянула на себя. Дверь была заперта.

Лариса потратила целую минуту, чтобы выудить из сумочки брелок с ключами. Пальцы тряслись. Потом она всё не могла попасть ключом в замочную скважину и успела трижды чертыхнуться про себя, прежде чем сумела открыть дверь.

Осторожно, взмолилась какая-то её часть. Хотя дыхание пришло в норму после стремительного рывка наверх, и приступ паники схлынул, у Ларисы было тягостное ощущение, будто сам воздух тут стал густым и вязким. Что-то неуловимо было не так – подобное она уже испытывала, когда с Верочкой приключались плохие вещи. Например, когда она заболела корью в три года. Ребёнок ещё чувствовал себя хорошо, и не было никаких признаков опасного заболевания. Но Лариса почувствовала недомогание с самого утра. Не своё, а именно её.

Сейчас это чувство вернулось, только оно было сильнее. Намного сильнее.

– Верочка! – позвала Лариса, открывая дверь. В прихожей было темно. – Доченька, где ты?

Она не откликнулась, хотя каждый вечер прибегала навстречу, услышав скрип двери. Ларисе показалось, что её облили холодной водой. Она устремилась в сумрак квартиры.

– Верочка!

Телевизор в гостиной работал, но был включён на пустой канал. Шипение пустого эфира заполняло комнату. Лариса посмотрела на окно – стекло цело. Нет, вспомнила она, окно было разбито в кухне…

В кухне было холодно. Стылый осенний воздух, неуловимо отдающий выхлопными газами, заполнил комнату. Взгляд Ларисы скользнул по столу, на котором стояла газированная вода в пластиковой бутылке. Все говорили, что такая вода – настоящая дрянь, но Верочке она нравилась, и Лариса не могла ей отказать.

Дыра зияла бельмом на прозрачном стекле, окружённая паутиной трещин. Битые осколки усеяли подоконник и пол.

Словно кто-то попал камнем в окно…

– Верочка! – женщина почувствовала: вот-вот её голос сорвётся.

– Мама…

Она выскочила из кухни. Девочка стояла на пороге спальни и смотрела на неё настороженно. Светлые локоны растрепались. К груди Верочка прижимала плюшевого Тигру из мультсериала про Винни-Пуха.

– Дочка! – Лариса подбежала к ней. – Что случилось? С тобой всё в порядке?

Верочка быстро замотала головой:

– Это не я, мамочка. Оно само разбилось. Я ни в чём не виновата, – у уголков глаз выступили слёзы.

– Ну, конечно, дорогая. Я тебя не виню, – она крепко обняла девочку и почувствовала, как маленькое тело всё дрожит. – Пойдём в спальню. Я уложу тебя в постельку. Ты немного поспишь, а я приготовлю суп. Хорошо? Потом ты встанешь, и мы вкусно поужинаем. Ты расскажешь мне, что случилось. Я не буду сердиться, обещаю.

Верочка шмыгнула носом:

– А супчик с борщом?

– Конечно, милая, – Лариса вспомнила, что в холодильнике ещё оставалось полбанки борща.

Она вошла в спальню с ребёнком на руках. В голове кружились сотни вопросов, но – потом, всё потом. Главное, что дочь жива и здорова. Остальное приложится, как любил говаривать отец Ларисы.

Когда она уложила Верочку на кровать, дрожь у девочки прошла. Она по-прежнему не выпускала плюшевую игрушку, а большой палец другой руки положила себе в рот. Лариса попыталась вспомнить, когда она делала так в последний раз.

– Не хочешь ничего рассказать мамочке перед сном? – мягко спросила она, укрывая Верочку одеялом.

– А? – она сонно посмотрела на него.

– Маме было бы спокойнее, если бы ты честно-честно рассказала, что случилось.

Она пожала плечами:

– Я ничего не трогала. Просто сидела и смотрела телевизор. Правда! Потом я услышала шум на кухне. Мне стало страшно, но я пошла смотреть. Там была птица.

– Птица? Она влетела в окно?

– Да. Она разбила его. Чёрная птица, большая.

Всё оказалось просто, с облегчением выдохнула она. Птица… Наверное, воробей. Этой осенью их было особенно много в городе. Правда, Лариса никогда не слышала, чтобы птицы разбивали окна.

Она могла поранить Верочку. Господи, она могла наброситься на неё.

– Эта птица потом сама улетела?

– Да, сама, – Верочку клонило в сон, голосок её стал шепелявым. – Но она сказала, что вернётся. Сказала, что очень долго искала меня, и теперь нашла.

– Это тебе птица сказала? – Лариса ощутила, как по спине пробежал холодок.

– Угу…

Глаза девочки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Лариса сидела у кровати ещё минуту. В квартире холодало: воздух улицы медленно проникал из кухни в другие комнаты. Нужно пока загородить дыру в окне хотя бы газетой и задёрнуть шторы. Утром придётся вызвать ремонтников, чтобы они поставили новое стекло. А до зарплаты ещё две недели…

– Мама, – тихо позвала Верочка.

Она наклонилась к ней. Дочь смотрела на неё ясными голубыми глазками.

– Не надо жалеть Барсика. Птица забрала его.

– К-как это? Куда? – голос Ларисы дрогнул.

– Она сказала, что так надо. Если не отдать им кого-нибудь, то им захочется забрать меня прямо сейчас. Поэтому птица сказала, что возьмёт Барсика с собой. Не надо плакать о нём, хорошо?

Верочка опустила веки. Маленькие пальчики сжали лапу Тигры.

Лариса вышла в гостиную. Экран «Рекорда» по-прежнему показывал черно-белую шипящую пустоту. Она подошла к нему и стала переключать каналы. Но сколько бы она ни щелкала тумблером, везде был только белый шум. Покачав головой, Лариса выключила телевизор вместе со стабилизатором.

Барсика она нашла в углу кухни, за холодильником, где стоял ящик с песком. Кот скрючился, будто пытаясь выгрызть из собственного живота нечто, причиняющее ему страшную боль. Полосатая морда была искажена. Маленький трупик уже успел окоченеть.

Безумие, подумала Лариса. Вот оно и подкралось в мою квартиру. Недолго же было ждать.

Её затошнило, и она быстро отвернулась, чтобы не видеть мёртвого кота. Дыра в окне притягивала взор. Лариса увидела через неё дуб, который рос во дворе в центре детской площадки. Чёрный силуэт птицы, восседающей на вершине дерева, отчётливо выделялся даже в сумерках. Ворона.

Птица сказала, что возьмёт Барсика с собой.

Она сказала, что вернётся.

Почувствовав на себе пристальный взгляд вороны, Лариса всхлипнула и закрыла лицо руками, чтобы как-то отгородиться от этого жуткого взора. Когда она отняла ладони от лица, вороны на дубе уже не было; только набирающий силу ветер подхватывал иссохшие листья с асфальта и поднимал их всё выше над городом, переживающим странные и страшные времена.

 

Глава 2

 

Тем вечером Юлька сказала ей, что Макс встречается с другой девушкой.

Она сообщила это, когда они сидели в кинотеатре и хрустели чипсами в ожидании рекламных трейлеров перед началом фильма. Веронике нравился отрезок времени между входом в кинозал и включением экрана: в большом полутёмном помещении, освещённом только тусклыми лампами по бокам, был своеобразный уют. Экран пока был только куском белой ткани, а не входом в другой мир, где мелькали краски и шли битвы. Но ожидание магии, которая должна была вот-вот начаться, тоже было очень приятным.

Она успела положить в рот первую сушеную картофелину и сделать один глоток колы. Юлька наклонилась к ней с соседнего кресла и самым заговорщицким из своих голосов шепнула:

– Оля Петухова сказала мне, что видела, как Макс обжимался в спортзале с её подружкой Инной.

Вероника покосилась на неё, продолжая жевать:

– Не смешно.

– А я не шучу, – Юлька и правда не улыбалась. – Мне Оля сегодня днём сказала, когда мы после пар шли на автобусную остановку.

Вероника нахмурилась и запила ставшие вдруг невкусными чипсы ещё одним глотком горчащего напитка.

– Мало ли что будет болтать эта дура Петухова… Что ещё за Инна?

– Инна Вебер. Она из параллельной группы, из прикладников. Высокая, тощая, вечно в красной блузке ходит. Да ты её наверняка видела. Говорят, волейболистка.

Вероника закусила нижнюю губу, как делала всегда, когда она о чём-то старательно размышляла. Макс находил эту её привычку очаровательной. Он так говорил ей. Ты становишься похожей на маленькую девочку. Так и хочется прижать к себе и отшлепать. За такие слова она его самого со смехом шлепнула по руке.

Волейболистка, значит. Вероника никакую Инну Вебер не знала, но это последнее уточнение упало в сердце тяжёлой глыбой. Макс любит волейбол. Ходит в спортзал три раза в неделю. Вероника тоже с ним ходила пару раз для компании, но ей быстро стало скучно.

«Должно быть, там они и познакомились, – подумала она. – Чёртов прыгучий мяч свёл их».

– А она хорошо играет в волейбол?

– Откуда я знаю? – возмутилась Юлька. – И вообще, к чему тут это? Макс крутит шашни у тебя за спиной, вот что важно!

– Наверное, хорошо играет, раз Макс приударил за ней.

Юлька фыркнула:

– Ну ты даешь, девонька. Давай, больше заботься об их дурацкой игре, а не о своей любви.

Вероника задумалась. Несмотря на ненадежность девичьего «ходячего радио», сомнений в правдивости этой истории у неё почему-то было мало. Но ожидаемой бурной реакции это первое со стороны мужчины предательство в её жизни не вызвало. Сердце не затрепетало, взгляд не заволокло слезами, мир не рухнул.

– Ну а как, по-твоему, я должна себя вести? – спросила она. – Рвать на себе волосы, вскочить и побежать наставлять фингал этой сучке из ПМ?

– Уж точно не сидеть тут истуканом, – криво улыбнулась Юлька. – Что делать-то будем, подружка?

Говорила, а любопытные серые глазки так и шныряли по лицу Вероники, выискивая отголоски бури. А вот не дождёшься, злорадно подумала Вероника.

– Ты тоже хороша, – обрушилась она на неё. – Обязательно нужно было говорить это перед началом фильма? Испортила всё удовольствие.

– Хочешь, уйдём? Посидим в кафешке, поговорим об этом…

– Ну уж нет, – Вероника устроилась поудобнее в кресле. – Я честно заплатила свои двести рублей за билет и собираюсь получить сполна своё зрелище. Прикладничка никуда не денется. И Макс тоже.

Огни потухли, и на экране возникла зелёная заставка трейлера. Юлька выдохнула с явным разочарованием. Вероника стала смотреть на экран.

 

В кафе ей всё-таки пришлось посидеть после сеанса и выслушать все юлькины сплетни о том, что из себя представляет соперница-разлучница. По её словам получалось, что свет не носил более самовлюблённого и глупого создания. Припомнилось всё – от манеры безвкусно одеваться до случая в институтской столовой, когда Инна Вебер споткнулась и опрокинула на себя поднос с супом. А ещё, сказала Юлька, в позапрошлом семестре Вебер очень странным образом получила зачёт по дискретной математике, хотя ни шиша в предмете не понимала. Сдавала она по причине своей плачевной успеваемости зачёт после всех, один на один с преподавателем.

Вероника сидела, пила сок и только дивилась, из каких сусеков её подруга умудрялась выгребать такие сведения, о которых, в общем-то, в переполненной раздевалке не расскажешь. Да ещё так оперативно – если верить словам Юльки, то о связи Инны и Макса она узнала только сегодня.

Но что касается подозрительного зачёта, это, конечно, был перебор. Вероника помнила преподавателя дискретной математики Петра Ильича. Это был молодой толстый парень, сын кого-то из профессоров. Он заметно заикался и очень страдал из-за этого. И побаивался своих студентов, в первую очередь, студенток. Представлять, что он склонил бы девушку к сдаче зачёта особым образом… М-да. Вероника смеялась, когда Юлька рассказывала об этом, но подруга явно принимала всё за чистую монету.

Ей было предложено разработать вместе с ней прямо на салфетке коварный план возвращения к себе Макса и последующей страшной мести Инне. Насилу Вероника отмахнулась от боевитой рыжей подружки под предлогом, что новость слишком уж потрясла её, и ей нужно прийти в себя. Завтра, сказала она. Завтра она предпримет ответные действия, и тогда сопернице лучше поберечься. Она проведёт ночь в предвкушении вкуса крови на языке.

Но если честно, Вероника предпочла бы почувствовать на языке вкус маминого супа или жареной картошки. День был долгим – пять пар, работа над стенгазетой ко дню рождения института, потом этот поход в кино… и да, конечно, новость о Максе.

С этим нужно что-то делать. Тут Юлька права.

Несмотря на то, что в автобусе было много свободных мест, Вероника всё равно заняла место в заднем ряду. Это была многолетняя не очень благородная привычка – если сядешь впереди, будь готов к тому, что придётся уступить место очередной старушке или тётке с необъятными сумками.

Автобус тронулся. На улицах зажигались фонари, их жёлтые яблоки мелькали в тёмном боковом стекле. На Краснопольск опускался осенний вечер.

Веронике отношения с Максом с самого начала казались слишком уж правильными. Вроде всё шло по неписаным законам – заинтересованные взгляды, якобы случайные касания рук, потом походы в кино, цветы, вечерние прогулки, а там и первая совместная ночь (произошло это в квартире Макса). У них были хорошие минуты, а бывали просто прекрасные, ради которых и стоит встречаться. Они ладили друг с другом и имели много общих тем для разговора. У Макса было замечательное чувство юмора, которое заставляло её смеяться, как маленькая девочка. Но…

Но.

Когда Веронике исполнилось шесть лет, она стала ходить в садик. В тот год она схватила грипп, и поэтому когда она впервые пришла туда, все дети были друг с другом уже знакомы, а она оказалась белой вороной. И в первый же день девочки из её группы зло подшутили над ней, поделившись солёной карамелью. Вероника и не знала, что такие бывают: внешняя часть конфеты была сладкой, как обычно, но в середине вместо мёда оказалось отвратительная кислая масса. Она выплюнула карамель под смех своих новоявленных «подружек» и убежала в другую комнату. И вот теперь ей казалось, что роман с Максом напоминает злосчастную фальшивую карамель – по всем ощущениям создаётся впечатление, что всё в порядке, но в глубинной сути…

… видела, как Макс обжимался в спортзале.

«А у них, интересно, карамель настоящая? – с горечью подумала Вероника. – Или они тоже будут грызть сладкую мякоть в напрасной надежде найти волшебную сердцевину?».

Конечно, ей было обидно, что Макс предпочёл другую. Она не давала никакого повода променять её на какую-нибудь Инну Вебер, пусть даже чемпионку мира по волейболу. Она сама первой не бросила бы Макса.

Она представила себе открытое лицо Макса, его прищур, курчавые волосы и щегольскую бородку, которую он почему-то очень ценил. Что он скажет, когда она поставит его перед фактом? Будет отрицать – или признается сразу? А может, выйдет так, что она простит его? Кто знает, вдруг эта сплетня – очередная клевета из числа тех, которыми полнятся женские туалеты?

«Завтра поговорю», – подумала Вероника и слабо улыбнулась: такая отговорка уж очень напоминала обещания, которые она давала себе, когда не хотела выполнять домашние работы. Завтра, да. Там видно будет.

Автобус остановился на улице Лермонтова, и Вероника вышла из него. Её дом находился в двухстах шагах от остановки. Мама, наверное, уже вернулась домой и готовит еду. Вероника успела после обеда наведаться в квартиру на полчаса и вынула из морозильника кусок говядины, чтобы он разморозился к вечеру. Наверняка мама готовит суп – в последний раз они ели суп неделю назад.

Нацепив сумочку на плечо, она быстрым шагом пошла по знакомому с детства маршруту. Земля без асфальта была неровной, но Вероника знала здесь каждую кочку и пробоину и могла ориентироваться с закрытыми глазами. Справа от неё тянулись ржавые гаражи, слева в полутьме светились окна домов. На одном из гаражей сидела ворона, почти сливаясь с тёмным небом. Вероника увидела её, когда птица повернула голову в её сторону. Большая птица. Хотя вороны часто кружились над мусорными баками в их квартале, Вероника прежде не видела таких крупных ворон.

– Ох, и обожралася ты, наверное, еды из мусорных пакетов, – сказала она.

Ворона каркнула.

Резкий звук, изданный птицей, оглушил Веронику. На долю секунды карканье заполнило всё вокруг, а сама птица в этот момент показалась ей восседающей куда ближе – прямо перед её лицом. Вероника даже различила чёрные-пречёрные глаза вороны, напоминающие большие бусы.

А ещё – в этот же краткий миг – птица показалась ей знакомой.

Она зашаталась. Ноги стали ватными, кровь прилила к голове, земля под ногами стала качаться. Пришлось втянуть носом воздух и растереть пальцами виски, чтобы наваждение схлынуло. Вероника испуганно посмотрела на ворону. Та по-прежнему сидела на крыше гаража и неотрывно глядела на неё.

Она стала быстро уходить, убегая от птицы. Несколько раз оборачивалась в страхе, что ворона будет её преследовать, но она осталась там, где была. Вероника подавила в себе желание сорваться на бег. Ерунда какая-то, сказала она себе, бывают же такие смешные случаи. Птица, конечно, пустила ей холода в штаны – угораздило её так раскаркаться, что твой матюгальник. Тут у кого угодно мурашки побегут по коже.

В подъезде дома горел свет – добрые соседи опять заменили лампочку, которую хулиганы разбивали с завидным постоянством. Это ненадолго, думала Вероника, поднимаясь по лестнице. Через неделю опять придётся нащупывать носком ботинка ступеньки в кромешной мгле. Но сейчас в подъезде было светло, и уличные страхи позабылись.

Мама была дома. Ещё в прихожей Вероника почуяла вкусный запах с ароматом лавровых листьев. Лариса нарезала в кухне морковь и в то же время каждые несколько минут бегала в гостиную, чтобы следить за ток-шоу на Первом канале. Вероника несколько раз предлагала перенести телевизор на кухню и поставить на холодильник, но мама категорически отказывалась – «а сериалы после ужина тоже прикажешь на кухне смотреть?».

– Как прошёл день, мам? – спросила она, зайдя на кухню.

– Ой, не спрашивай, хуже некуда, – Лариса вытерла руки о передник с нарисованными красными грибами. – Наша новенькая, Людочка, опять куда-то запропастилась, и мне пришлось весь день работать за двоих, метаться между мужским и женским залами. А ведь денег мне за это больше не будет.

Насколько Вероника помнила из рассказов матери, это был далеко не первый случай, когда эта Людочка прогуливала работу.

– Что ж её тогда не уволят? – она захрустела морковью.

– Если бы! Так ведь она родственница Петра Михалыча. Двоюродная племянница, что ли. Попробуй на неё пожалуйся.

Петр Михалыч был владельцем элитной парикмахерской, где работала Лариса. У предпринимателя было много заведений по городу – от магазинов до забегаловок, и парикмахерши видели его редко.

– Слушай, что ещё было, – продолжала мама, перемешивая суп. – Опять приходила та капризная бухгалтерша, и стричь её, конечно же, пришлось мне. Целый час на неё потратила. Ты не поверишь – эта развалина загорелась желанием стать ярко-рыжей! Уж не знаю, какой добрый человек подкинул ей такую мысль. Крашеная она будет смотреться кошмарно, в её-то возрасте. Я как могла деликатно посоветовала ей ещё подумать, но чует моё сердце, она крепко взяла это сумасбродство себе в голову…

Вероника улыбнулась:

– Ну ладно, мам, я пойду в комнату. У меня тоже денёк был тот ещё.

В своей спальне с голубыми обоями она переоделась в домашнюю одежду и по привычке посмотрелась в зеркало у окна. Её русые волосы были непослушными с детства и превращали укладку причёски в целое искусство. За день они опять порядком разметались. Ну, теперь она уже дома – пусть выбиваются, сколько хотят. Честно говоря, несмотря на неприятности с волосами, Вероника их своенравием даже гордилась. «Упрямые волосы, – говаривала мама, – упрямая воля. Вырастешь девочкой с сильным характером».

За окном каркнула ворона.

Вероника замерла. Лишь через десяток секунд она нашла в себе смелость, чтобы сделать шаг и оказаться возле окна.

С этой стороны дома раскинулся небольшой пустырь, местами заваленный кучами песка и гравия. Наверное, когда-то были планы построить на нём новое здание, но они не сбылись. На почтительном расстоянии в наступающей тьме сверкали окна многоэтажек.

Птица сидела на линии электропередач. Веронику удивляло, как они умудряются касаться оголённого провода под огромным напряжением и оставаться в живых. Физик в школе что-то говорил об этом, но она его не поняла. Хотя Вероника и поступила в математический институт, в физике она как была, так и осталась полным профаном.

Ворона смотрела в её окно.

Веронике стало страшно. Нет, она не смотрит на меня. Птицы не настолько разумны, чтобы преследовать человека. Это наверняка не та самая ворона. Просто… такая же большая.

Кажется, она стояла несколько минут, глядя на чёрную птицу. Потом ворона каркнула снова (и опять у Вероники загудело в ушах), взлетела и исчезла в наступающей мгле.

Она рывком задёрнула шторы, едва не сорвав правую шторку с держателей. Включила торшер у стола. Комната наполнилась лёгким сиянием с лимонным оттенком. Захотелось лечь на кровать, но она превозмогла это желание, села за стол и взяла в руки свой телефон.

Впрочем, настроение не улучшилось. Первое, что она увидела в ленте новостей «Контакта» – статус Юльки Петровой, обновлённый пять часов назад: «Офигеееееееееть». В комментариях уже набралась приличная толпа невинно вопрошающих, в чём дело. Вероника понадеялась, что её подружка не будет настолько уж глупой, чтобы рассказать всему свету о своём потрясающем открытии.

Она зашла на страницу Макса. На фотографии он победно улыбался, держа в руке охотничье ружьё. Как он признавался Веронике, он даже не стрелял из него – так, взял подержать, чтобы сфотографироваться.

В списке друзей Макса не было никакой Инны Вебер. Вероника захотела было набрать её имя в поиске, но вдруг ей это стало безразлично. Она вернулась на свою страницу и посмотрела на фотографию себя с фальшивой улыбкой и вздернутым носиком. Ужасно.

Последняя запись семимесячной давности на её странице гласила: «Были на катке. Веселуха!». Они ходили туда с Максом в мартовские выходные, и она отбила себе все колени. После этой записи шло долгое молчание – Вероника обычно заходила на сайт, только чтобы обмениваться личными сообщениями. Но сейчас она обнаружила себя на том, что набирает фразу: «Сегодня меня до смерти напугала ворона. Дважды. И смех, и грех». За последним словом она поставила «смайлик» – знак улыбки. Это должно показать, что она относится к произошедшему легко. Ничего особенного, просто забавный случай. Не так ли?

Она посмотрела на закрытые шторы. Да, верно – по крайней мере, пусть все думают именно так. Тогда и ей легче будет справиться с этим липким неприятным ощущением внутри себя.

Вероника нажала кнопку «Отправить».

 

Глава 3

 

Она поймала Макса на перерыве после второй пары.

Вероника не знала, как он отреагирует на обвинение. Многие знакомые считали Макса парнем простым и душевным, но она знала его лучше, чем остальные. Он умел быть таким разным – весёлым и грустным, легкомысленным и серьёзным, нежным и циничным. Иногда он бывал и груб. Вероника не сомневалась, что разносторонность была одной из тех его черт, что привлекла её к Максу. С другой стороны, из-за этой же непредсказуемости весть о его измене не стала для девушки сильным потрясением.

Он увидел её в коридоре издалека и приветственно вскинул руку. Когда она подошла к нему, попытался поцеловать, но Вероника отстранилась. Макс состроил обиженное лицо, которое делало его похожим на маленького мальчика. Она едва не улыбнулась помимо воли.

– И в чём я провинился перед королевой? – игриво спросил Макс.

Вероника посмотрела в его глаза, но не нашла в них ничего, чего не замечала раньше. Макс был действительно рад её видеть, он охотно поцеловал бы её, если бы она позволила, и сегодня после обеда они могли бы вместе сходить куда-нибудь и весело провести время. На миг она захотела махнуть рукой на все юлькины сплетни – просто улыбнуться и сказать в ответ на его вопрос что-то шутливое, и фальшивая (но такая сладкая) карамель продолжала бы таять у них во рту.

– Инна Вебер, – сказала она.

Улыбка сошла с его губ.

– Что? О чём ты говоришь?

– Я всё знаю.

По дороге в университет Вероника долго подбирала фразу, с которой начнёт разговор. В итоге вспомнила об анекдоте – мол, если подойти к любому человеку и без обиняков заявить «Я всё знаю», то можно узнать много интересного.

Макс весь сразу потух. Вероника поняла, что лжи и изворотов не будет. Он опустил голову, и когда их взгляды снова встретились, весёлого долговязого паренька уже не было. Он тоже знал её и понимал, что ему уже не отвертеться.

– Вас видели вместе.

– Кто? – глухо спросил он.

– Да какая разница! Макс, как ты мог?

– Это вышло… сам не знаю, как, – Макс прислонился к стене. – Мы тренируемся вместе, и она…

Он посмотрел по сторонам, будто выискивая помощь, и закончил совсем уж беспомощно:

– Она первая начала. Я…

– Знаешь, мне неинтересно, как у вас там всё закрутилось, – перебила его Вероника. – Скажи мне только одно: как долго это длится? Сколько ты меня обманываешь?

Ей хотелось услышать в ответ: «Всего пару дней», или хотя бы: «Неделю». Это ничего бы не изменило, но ей стало бы легче. Но Макс ответил:

– С начала учебного года.

Два месяца? Кровь прилила к её щекам. Она давала себе слово не терять самоконтроль, но сейчас была близка к тому, чтобы влепить ему пощёчину.

Вероника отступила на шаг назад, и Макс машинально потянулся за ней. Она обхватила руками себя за плечи:

– Не прикасайся ко мне.

Он застыл, не опустив рук. Несколько проходящих мимо девушек и парней заинтересованно остановились неподалёку.

– Что ж, – произнесла Вероника тихо. – Значит, всё так получилось…

Бутафория. Фальшивая сладость. Ты знала, что это кончится.

– Прощай, – сказала она, отвернулась и быстро пошла по коридору. Хотелось побежать, но она не собиралась устраивать плохое шоу для зевак.

Что-то в ней смутно надеялось, что Макс бросится вслед, схватит её за руку – будет просить и умолять, да что там, пусть даже кричит на неё, говорит, что она сама виновата в том, что не удержала его… Пусть отрекается от своей волейболистки или, напротив, скажет, что нашёл в ней истинную любовь; всё, что угодно, только не останется стоять у стены восковым манекеном, облекая их расставание в серую обыденность.

Но он не пошёл за ней. Вероника беспрепятственно дошла до аудитории, где должна была начаться лекция по комплексному анализу.

Юлька сегодня была дежурной по группе, поэтому возилась у доски, замачивая тряпку. Увидев Веронику, она подскочила к ней и взяла за локоть:

– Ну, что он сказал?

– Всё оказалось правдой, – ответила она. – Думаю, между нами всё.

– Вот кобель-то какой, – Юлька сокрушённо покачала головой. – Ну и дурак. Такую девушку упустил. Теперь век ему порхать за юбками, но второй такой не найти.

– Ну-ну, – Вероника слабо улыбнулась. – Не стоит передергивать. А то ещё поверю, что я самая обаятельная и привлекательная.

– Высокая самооценка – наше бабье всё, – Юлька отломила кусок мела и положила в подставку у доски. – Ну а ты что сделала? Надеюсь, хотя бы оставила следы своих пальчиков на его лживом лице?

– Стану я об него мараться.

– Ну и зря. Могла бы хорошенько двинуть. Тогда в следующий раз, прежде чем завалиться в постель с очередной шваброй, он бы почувствовал, как горит щека. Говорят, ещё хорошо действует удар каблуком между ног – парни ужас как боятся…

– Юлька, прекрати! – Вероника села за парту. – Не буду я никого калечить. Пусть за меня это сделает её новая пассия, когда он и её бросит.

Рыжеволосая девушка присела на краешек парты и наклонилась к ней:

– Вот что, Верка, давай в эту пятницу сходим, хорошо оторвёмся.

– Не хочу.

– Будешь вариться в собственном соку в четырёх стенах, пока твой бывший милуется с прикладничкой? Тебе нужно развеяться. Ты ведь теперь свободная девушка.

– Если помнишь, я и до Макса не жаловала эти твои клубы и сейшены.

– Ох, и дура же ты, Вероника Лазарева, – вздохнула Юлька. – Ты ведь не собираешься оставить им это просто так? Пойми, подруга, он тебя водил за нос, пока ты любила его. Обманывал тебя! Если хочешь правду-матку, то так и быть, просто поимел! Понимаешь?

– Юлька…

– И ты теперь просто убежишь от этой сладкой парочки, поджав хвостик, как побитая собачка? Ну уж нет – пока я твоя лучшая подружка, не бывать этому. Они горько пожалеют о том, как обошлись с тобой.

Вероника тряхнула головой:

– Слушай, мне абсолютно неинтересно, что с ними будет. Пускай хоть три миллиона выиграют в лотерею и улетят на Таиланд. Мне на-пле-вать.

– Пусть так. Но это вопрос твоего престижа, понимаешь? Все скоро узнают, что он променял тебя на эту тощую шлюху. Если ты ничего не сделаешь, каждая первокурсница будет смеяться у тебя за спиной.

– Юленька, тебе бы армии в атаку водить, – она потерла лоб ладонью. – Давай поговорим об этом позже. У меня аж голова разболелась. Я рассталась с парнем десять минут назад, дай немного молча пострадать.

Время перерыва подходило к концу, студенты постепенно стали заполнять аудиторию. Юлька встала с парты:

– Ну, как хочешь. Кстати, а что там у тебя с вороной?

– А?

В утренних переживаниях Вероника совсем забыла о вчерашнем случае.

– Ты написала вечером в «Контакте», что тебя напугала ворона.

– Пустяки, – она махнула рукой. – Какая-то сумасшедшая птица вилась у моего окна весь вечер, мне это не понравилось, вот и всё.

– Ну смотри, – Юлька погрозила ей пальцем. – Не сходи с ума, милочка.

– А ты не пиши в «Контакте» всякую гадость прежде времени.

– Ох ты Господи боже, – подруга закатила глаза. – Ничего такого ужасного я там не писала. Скоро нельзя будет дышать без твоего разрешения.

– Ну, если потребуется… – пообещала Вероника.

Лекция была скучнейшей. У преподавателя комплексного анализа, старого профессора Зубатова, была неповторимая бубнящая дикция, от которой клонило в сон даже отличников. Хотя тема была важной для понимания дальнейшего материала, сосредоточиться Веронике не удавалось – формулы на доске расплывались, стоило ей задержать на них взгляд. Она беспорядочно думала о Максе, об Инне Вебер, которую даже не видела, о словах Юльки. Когда от переполняющих голову мыслей её стало мутить, она уставилась в ближайшее окно, где на фоне ясного неба вырисовывался красно-белый силуэт городской телебашни. Больше глазу было не за что цепляться, только иногда в поле зрения залетали редкие птицы. Одна из них настойчиво кружила неподалеку от окна, маяча чёрным комком.

Веронике вдруг стало холодно. Она с трудом отвела взгляд от окна и стала смотреть на профессора, который чертил на доске замысловатый график. Но через несколько секунд обнаружила, что снова смотрит в окно, за которым чёрная птица выписывала круги в пронзительно-синем осеннем небе.

Это не может быть та ворона. Неважное зрение Вероники не позволяло различить ей, что это за птица, и она стала уверять себя, что это воробей. Их было много в городе – куда больше, чем ворон. Почему бы упрямой птице, которая полюбила окно аудитории семьсот двенадцать, не быть воробьём?

Ей вспомнился страшный тяжёлый взгляд птицы, которая восседала на гараже. Эти глаза-бусы – они смотрели не на неё, а куда-то вглубь, словно она была старым ветхим домом, и взгляд птицы проникал в каждую комнату, в укромный пыльный погреб, где хранились тайны. Сейчас этот взгляд тоже был на ней. Она это знала. Её стало знобить.

Конец пары стал для неё избавлением. Заставив всех переписать в тетрадях задание на дом, профессор стал укладывать свои бумаги в портфель. Вероника вскочила раньше всех и выскочила в коридор, прижимая сумку к груди. Озноб не проходил, она слепо шла вперёд.

– Эй, ты куда?

Её нагнала Карина Смирнова, девушка с короткой стрижкой, из-за которой она напоминала мальчика. Вероника подружилась с ней на втором курсе, когда им дали совместное самостоятельное занятие на семестр.

– На обед, – услышала она собственный голос.

– Давай вместе пойдём?

– Хорошо.

– Вероника, но ведь столовая на другой стороне. Тебе точно никуда не надо?

Надо, подумала она. Более всего Веронике сейчас хотелось найти тихий уголок коридора, где нет людей и окон, и просидеть там весь перерыв. Помещение стало казаться слишком людным. Плотный галдящий поток распухал, заполняя всё вокруг.

Вероника улыбнулась через силу:

– Извини, просто задумалась. Пойдём.

 

Очередь в столовой уже протянулась до двери. Вероника с Кариной заняли место в хвосте. Пахло рыбой и горелым маслом.

Душно. Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки.

Через шесть человек в очереди стояла Юлька, которая увлечённо шепталась с Олей Петуховой. Наверняка обо мне судачат. Мысль не вызвала никаких чувств. Разрыв с Максом показался ей чем-то мелким и несущественным. Гораздо больше Веронику беспокоило то, что ей трудно становилось держать себя в равновесии. Гвалт в столовой бил по ушам, люди и вещи отдалялись куда-то далеко, теряя краски. Ещё немного, и всё вокруг станет черно-белым, как в старых фильмах с Чарли Чаплином, которые любит её мама.

Да что же это со мной? Она вдохнула и выдохнула.

– А вот и она, та самая мымра, смотри.

Юлька невесть как оказалась возле неё. Когда это она успела подойти? Вероника проследила за её пальцем. В центре столовой среди нагромождения бесцветных вещей она увидела ярко-красную блузку, и её затошнило.

– Инна Вебер, – сказала Юлька. – Это она.

Девушка была высокой и стройной, но лица Вероника не разглядела. Но эта блузка… Мир завертелся волчком, только красное пятно осталось неподвижным и невыносимо резало глаза.

– Такая красная, – прошептала она. Юлька прильнула к ней:

– Что ты сказала? Не расслышала, извини.

– Блузка, – объяснила Вероника. – Пусть она её снимет.

– Не поняла…

Ноги подкашивались. Сейчас она рухнет на пол на глазах у всего народа. Но тут очень кстати её взяла за локоть чья-то рука, и она беспомощно повисла на ней.

– … что с тобой?

– … наверное, ей лучше подышать свежим воздухом, – встревоженный голос Карины прерывался, будто она говорила по плохой телефонной линии.

Рука, поддерживающая её, пришла в движение.

– Нет, – прошептала Вероника. Не надо на улицу. Там птица. Она только и ждёт, чтобы я вышла к ней…

Но рука неотвратимо тащила её за собой к двери.

И всё же, едва Вероника вышла из здания, ей и правда полегчало. Юлька усадила её на одну из скамеек на скверике у здания. Прохладный воздух наполнил легкие, и помутнение ушло.

– Боже мой, подруга, ты не пугай меня больше так, – Юлька выглядела по-настоящему испуганной. – Что ж это ты?

– Не знаю, – Вероника коснулась пальцами лба. Температуры не было. – Может, съела на завтрак что-то не то…

– А не перенервничала ли ты? – виновато спросила Юлька.

Ну конечно. Она показала мне Инну Вебер, и думает, что я из-за этого…

– Нет, – улыбнулась она. – Сама не понимаю, что на меня нашло. Но сейчас стало лучше. Спасибо.

– Я думала, ты грохнешься в обморок. Видела бы ты себя... – Юлька вдруг осеклась, её глаза расширились. У Вероники защекотало в носу.

– Что такое? – обеспокоенно спросила она.

– Т-твой нос…

Она поднесла мизинец к лицу, и палец испачкался в алом. Кровь. Её цвет снова резанул по глазам бритвой, вызвав острую головную боль.

– Я вызову на помощь, – Юлька начала вставать. Вероника удержала её за руку:

– Нет-нет, садись, ничего страшного. Просто кровь из носа пошла. У меня такое иногда бывает. Сейчас пройдёт.

Честно говоря, насчёт последнего Вероника не была уверена, но всё обошлось, хотя пришлось просидеть на скамейке пару минут с запрокинутой головой и дышать через рот. Она украдкой повела глазами в стороны, чтобы отыскать ворону, но небо было пусто.

– Ну вот и всё, – гнусаво сказала она, когда кровь перестала идти. – Всё в норме.

– Да какое там «в норме»! – Юлька решительно привстала. – Вот что, милая моя, ты сегодня достаточно натерпелась. Я провожу тебя домой.

Пожалуй, и правда стоит пойти домой.

– Я дойду сама.

– Ну нет, одну я тебя в таком виде никуда не отпущу, – Юлька опять взяла её под локоть. – Пошли. И если что, обязательно вызови врача на дом.

– Обед скоро кончится, ты опоздаешь на пару.

– Тьфу на неё. Матстат. Кому он нужен?

Уже через двадцать шагов Вероника мысленно поблагодарила Юльку, что она не дала ей уйти одной. Её время от времени шатало на ходу, но крепкая рука подруги уверенно вела её вперёд.

Как назло, автобус с нужным маршрутом отъехал от остановки, когда они только подходили туда. Пришлось дожидаться следующего автобуса, который должен был подъехать через пять минут. Впрочем, в их городке водители автобусов обращались с распорядком весьма вольно.

Вероника села на скамью у остановки и расслабилась, позволяя прохладному ветру ласкать лицо. Ей стало хорошо – головокружение и тошнота пропали. Если бы не слабость в теле, она чувствовала бы себя превосходно. Она стала смотреть на дорогу – не видно ли автобуса? Пока на проезжей полосе были видны только легковые автомобили. Зато на тротуаре она увидела занятное зрелище: трое граждан, которые, видимо, набрались с утра пораньше, загородили проход, стоя плечом к плечу. Одеты они были в одинаковые серые одежды, даже роста были одного. Лиц их Вероника не разглядела как следует – черты словно расплывались, – но ей показалось, что все трое безостановочно кривятся и строят рожицы в её сторону.

– Вот придурки, – вырвалось у неё.

– Ась? – Юлька повернулась к ней.

– Да клоуны эти, – она махнула левой рукой в сторону тротуара. – Им бы в цирке выступать, а не на улице честной народ распугивать.

Юлька перевела взгляд с тротуара на её лицо.

– Хватит, Верка. Я и так уже пуганая. Перестань.

– Не такие уж они страшные, – Вероника увидела, как троица стала совсем уж неприлично раскачиваться из стороны в сторону, будто на пружинах. – Ну, напились…

– Кто напился, кто? – Юлька вдруг сорвалась на крик. – О чём ты болтаешь, дурная? Нет там никого, понимаешь? Господи, когда же подъедет этот чёртов автобус?

 

Глава 4

 

Три дня Вероника провалялась дома – вечером озноб и дрожь вернулись, и мама вызвала врача. Женщина в белом халате заставила её высунуть язык, поставила градусник и посветила маленьким фонариком в глаз. Может, она ещё что-то делала – Вероника была сонная и время от времени проваливалась в короткие промежутки забытья. Как потом рассказала ей мать, врач не обнаружила у неё признаков болезни и предположила, что дело в переутомлении или чрезмерном нервном напряжении. Она выписала рецепт на какие-то таблетки, и Лариса сразу же отправилась в аптеку.

– Слишком вас нагружают на вашей учебе, – ворчала она, пока Вероника глотала пилюли и запивала их водой из стакана. – Где это видано: и без того целый день торчишь в институте, а потом ещё и по вечерам горы домашних работ делаешь. Тут не то что заболеть можно… тьфу-тьфу-тьфу, – отплюнулась она через плечо и погладила дочь по голове. – Ну, как себя чувствуешь?

– Хорошо, – она почти не соврала. В тёплой мягкой постели ей было уютно – вспоминались детские годы, когда мать так же ухаживала за ней, когда она возвращалась из детсада с гриппом или простудой.

– Выздоравливай скорее, – Лариса по привычке коснулась её лба ладонью, но температуры не было. – И завтра чтобы лежала дома. Учёба подождёт. Ты у меня умница, потом быстро наверстаешь. Здоровье важнее.

– Ладно, – слабо выговорила Вероника. Её клонило в сон. Кажется, мама ещё что-то говорила, но она не слышала. Когда она очнулась, свет в комнате был потушен, а на кухне позвякивала посуда под струёй воды из крана.

В ту ночь ей снились очень красочные цветные сны. Это было удивительно, учитывая, что Вероника видела сны очень редко (в отличие от матери, которой раз в неделю обязательно снился кошмар). Ей снилась вершина высокой горы, на которой она стояла. Внизу текла река, и подножие горы скрывалось в её бурном потоке. Заходящее солнце окрашивало одну половину небосвода в багровый цвет, а другая половина уже стала тёмно-фиолетовой. Разреженный горный воздух наполнял Веронику свежестью, и она даже подумала – если она подойдёт к краю утёса, на котором стоит, то сможет полететь. Мама говорила, что полёты во сне – к удаче. Вероника никогда раньше не летала во сне, и ей показалось, что сейчас самое время попробовать. Но с каждым шагом к обрыву ноги наливались тяжестью. Когда она, наконец, подходила к нему, ни о каких полётах не могло быть и речи. Она смотрела вниз – туда, где могучая чёрная река образовывала жуткие водовороты, напоминающие кричащие рты – и понимала, что падает, падает с этой невообразимой высоты, и через несколько мгновений ледяная вода сомкнётся над её теменем. Красное солнце мелькало перед глазами. Но до воды она не долетала: её будил пронзительный крик вороны, раздающийся прямо над ухом.

Были и другие сны, но они запоминались не так хорошо после пробуждения. Она видела смутные зелёные огни, танцующие в темноте, которая казалась шершавой. Время от времени в этой мгле пугающе близко от неё проплывали длинные, будто составленные из дыма лица, которые искажались без остановки, меняя черты. Однажды ей привиделся великан, лицо которого невозможно было разглядеть из-за буйной чёрной поросли волос, которая покрыла всю голову. Далеко у края вечной темноты две фигуры кружились в медленном танце, потом осыпались мелкими осколками, как разбитые фарфоровые куклы. И наконец, все эти смазанные видения пожирало бушующее пламя, и Вероника просыпалась со сдавленным криком, который напоминал стон.

Слабость в теле сохранилась на следующий день, но на третье утро ей стало лучше. Она сходила бы на занятия, если бы день не был выходным. Мать работала сверхурочно, и Вероника осталась одна в квартире. Она убралась в доме, помыла пол и постирала себе одежду. После обеда, когда она сидела на диване перед телевизором и хрустела сухими кукурузными хлопьями, ей позвонила Юлька. Подруга была обеспокоена: она звонила Веронике в предыдущие дни, но её телефон был выключен, а когда она наведалась к ней в дом, то Лариса вернула её с порога со словами: «Верочка спит, не надо её беспокоить».

– Да всё со мной в норме, – усмехнулась Вероника. – Просто мама слишком серьёзно восприняла моё недомогание. Как бы то ни было, теперь у меня всё тип-топ. Завтра приду на пары, сама убедишься.

Потом ей стало скучно. Выключив телевизор, по которому показывали ещё одну программу в духе «Тайная жизнь Рублёвки», она облокотилась о подоконник и стала смотреть на двор, где два малыша в разноцветных курточках играли в догонялки. Их матери разговаривали на лавочке у дома напротив. Было ветрено – листья с дуба, который рос на детской площадке, так и сыпались. Один из них застрял на синей шапке мальчишки возле помпончика, но он этого не замечал.

Вероника засмотрелась на детей. Не так давно она сама бегала среди ветхих снарядов с облупленными красками, и её мать сидела рядом и смотрела на неё. У неё были подружки-ровесницы – например, Аллочка с первого подъезда. Они хорошо ладили между собой. Когда девочкам было по семь лет, мать Аллочки умерла от цирроза (девочка жаловалась, что она слишком часто пьёт), и её забрали к себе дядя с тётей.

Она закрыла глаза и представила маму читающей газету на качелях, пока они с Аллочкой ходили по тонким брусьям, соревнуясь, кто дольше удержит равновесие. Тогда мать казалась ей очень молодой, хотя уже тогда ей было за сорок. В отличие от матери Аллы, Лариса даже не смотрела в сторону спиртного. Вероника не помнила, чтобы в их квартире хотя бы раз появлялись бутылки, даже по праздникам.

Мама работала в две смены на разных работах, и Вероника часто сидела дома одна, пока не стала ходить в садик. Сейчас она хорошо понимала, насколько тяжело было матери растить дочь в одиночку после смерти мужа, не видя никакого просвета. У Ларисы не было близких родственников, чтобы поддержать её в трудные времена, а родня бывшего мужа относилась к ней как к чужой. Другая женщина могла бы и запить. Но она выдержала, и детство Вероники прошло в спокойствии и уверенности, что мама защитит её от всех бед.

Но потом у Ларисы случился инсульт. Веронике было пятнадцать лет.

Она до сих пор чувствовала мерзкое покалывание на спине, когда вспоминала этот год. Были дни, когда она думала, что мать уже не поднимется с постели – первые несколько недель она и говорила-то с трудом. Со всех работ маму уволили, и Вероника поняла, что деньги, несмотря на те нравоучительные книжки, которыми она зачитывалась в детстве, имеют ого-го какое значение в жизни. Она устроилась продавщицей и работала в ночные смены, потому что днём нужно было учиться. У неё была мысль бросить учёбу, которая представлялась бессмысленной, но мать, узнав об этом, здорово отчитала Веронику. «Не говори ерунды, – строго сказала она. – Без образования ты пропадёшь». Вероника, если честно, сомневалась в этом – она стала замечать, что в газетах и по телевизору многие хорошо устроенные в жизни люди гордо говорят, что учились из рук вон плохо или вообще бросили учёбу. Но маму ослушаться она не осмелилась и продолжала днём сидеть за партой, а по вечерам стоять за прилавком.

К счастью, Лариса поправилась, хотя понадобился целый год и много импортных лекарств по заоблачным ценам, чтобы поднять её на ноги. Мать была твёрдо настроена на то, чтобы вернуться в строй. В те дни Вероника впервые поняла, насколько сильная женщина произвела её на свет.

Какое-то время они работали обе, потом Вероника поступила в ВУЗ. Большой суеты это не вызвало – у неё были хорошие баллы по ЕГЭ. Но учёба обернулась сущим кошмаром. Привыкшая к попустительскому отношению учителей в школе, Вероника почувствовала себя так, будто её выкинули из тёплого домика на зимний мороз. Она уходила на рассвете и возвращалась только к ужину. Потом, едва перекусив, до поздней ночи сидела над самостоятельными заданиями, обложившись учебниками. Числа и формулы не желали укладываться в голове, и Вероника пару семестров серьёзно боялась, что вылетит. На первой же сессии из группы была отчислена чуть ли не половина студентов. Говорили, что в других институтах нет такого накала, и она стала жалеть, что не выбрала медицинский, когда колебалась после школы.

Но ничего – справилась. На втором курсе учиться стало легче. Но в первый год ни о какой подработке в свободное время речи быть не могло, и мать по привычке твёрдо и без обиняков заявила: «Ты своё отработала, пока я болела. Сосредоточься на учёбе, это твоё будущее. Пока, слава богу, я зарабатываю достаточно денег». К тому времени она стала одной из лучших парикмахерш в городе и работала неизменно в дорогих салонах.

И всё равно, в такие моменты, когда мать уходила на работу, а она сидела дома, Вероника чувствовала себя тунеядкой. Всего два года осталось, сказала она себе, отходя от окна (детишки внизу наигрались и разошлись по домам). Всего два года – она получит диплом и поступит на работу.

На ужин она почистила картошки и поставила её вариться на умеренном огне, потом села за компьютер. Посмотрела в интернете свежие выпуски обзоров смешных видеороликов, которые она любила, но сегодня улыбку неуклюжие котики и чудаковатые люди у неё не вызвали. Мысли сами собой переместились к Максу. К её парню… бывшему.

Веронике уже приходилось переживать расставание, но тогда всё воспринималось легко. Сейчас она чувствовала внутри себя странное опустошение. Раньше, когда она думала о Максе, в груди теплело. Теперь же – ничего. Ни испепеляющей злости, ни гнева, ни ненависти, которыми сопровождались школьные разлуки. Помнится, когда Дима Щавелев в девятом классе сказал ей, что она «скучная» и он больше не желает с ней встречаться, она плюнула ему в лицо, но промазала и попала на рукав его рубашки.

Пустота. Будто и не было тех долгих прогулок по ночному городу, признаний и поцелуев. За один пятиминутный разговор Макс стал ей чужим.

«И это хорошо!».

Жизнерадостный голос ведущего вывел её из прострации. Вероника слабо усмехнулась. Что ж, кто знает – может, в конечном счёте это и правда будет к лучшему.

А всё-таки, иронично подумала она, в чисто бытовом смысле жалко, что они с Максом больше не вместе – она могла бы позвонить ему сейчас, он тут же пришёл бы к ней, и ей было бы не так скучно. Они могли бы вместе посмотреть фильм, который он принесёт, и Макс пошло, но забавно комментировал бы каждое действие героев. До возвращения мамы с работы они могли бы успеть пойти к ней в спальню и заставить её старую кровать вдоволь поскрипеть. Она задумалась над этим и поймала себя на мысли, что хочет скачать из Интернета какой-нибудь порнофильм.

Ну всё, хватит страданий юного Вертера на сегодня.

Она пошла на кухню и посыпала картошку перцем и зеленью. Мельком посмотрела на круглые часы, висящие над холодильником – половина шестого. Скоро мама вернётся домой. Они поужинают, потом ей придётся удалиться в свою комнату и заняться математикой. Вероника скривилась. Нагрузка на третьем курсе не шла ни в какое сравнение с ужасами двухлетней давности (преподаватели добились своего – тем, кто выжил на сессиях, все эти интегралы, эпсилоны и матрицы уже в кости въелись и стали близкими друзьями), но была удивительная закономерность: чем меньше работы было задано на дом, тем больше она ленилась выполнить её. В конце концов, примеры можно попытаться решить с утра… или вообще списать у Гали Фокиной. С круглой отличницей, идущей на красный диплом, у неё были хорошие отношения, и она не отказывала в помощи Веронике, когда ту припирало к стене.

В прихожей послышались шаги. Вероника, помешивающая картофель, удивилась: рабочий день матери в воскресенье заканчивался ровно в шесть, её очень редко отпускали раньше. Впрочем, если это так, то замечательно: ужин был почти готов.

– А ты сегодня рано, мам, – громко сказала она, чтобы перекрыть бульканье варящегося картофеля.

Лариса не ответила.

– Мама? Ты здесь?

Столовая ложка, погружённая в горячее варево, замерла.

Она не слышала звука ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

И не только. Наружная железная дверь поскрипывала, когда отходила от косяка. Звук был знаком Веронике с детства, но сейчас она не услышала его. Это могло означать только одно – дверь не открывалась.

Тем не менее, в прихожей квартиры был человек. Линолеум шуршал под чьими-то ногами, и Веронике показалось, что этих ног не одна пара. Дверь кухни была открыта – сквозь проём она видела выход в прихожую. Там было темно, только поблескивали металлические держатели настенной вешалки.

Вероника закрыла глаза, сосчитала про себя до трёх и вновь размежила веки. Кто-то давно научил её этому приёму – если мерещится что-то страшное, стоит сделать так, и видение исчезнет. Правда, ей не говорили, что это помогает против странных звуков…

Не помогало. Шаги, тихие и медленные, продвигались по прихожей.

– Кто здесь? – спросила Вероника. Свой голос показался ей слишком тонким.

Шаги затихли. Но не успела она этому порадоваться, как в прихожей начали шептаться. Змеиные голоса накладывались, сливаясь в единое невразумительное шипение. Вероника не разобрала ни одного слова. Казалось, шептуны говорят вовсе не по-русски.

Шёпот словно высвободил в ней некую тайную пружину. Бросив ложку, Вероника метнулась к кухонному шкафчику и вытащила из ящика длинный кухонный нож. Она схватила рукоять обеими руками, выставив лезвие перед собой.

В прихожей продолжали перешёптываться. Похоже, «собеседники» совсем не были озабочены тем, чтобы прислушаться друг к другу – каждый из них говорил о чём-то своём. В воображении Вероники возникли образы безликих долговязых людей, похожих на магазинные манекены.

Да. Серые люди. И, может быть, их лица постоянно кривятся в пугающих гримасах, расплываясь, постепенно переставая напоминать человеческие…

Во рту возник дурной запах. Вероника забилась в дальний угол кухни, подальше от двери. Отсюда она не могла следить за тем, что происходит в других комнатах. Но, судя по возобновившемуся шороху линолеума, незваные гости опять стали двигаться вперёд.

Шёпот стал едва слышимым, потом прекратился совсем. Они вышли в гостиную.

Вероника подумала о своём телефоне. Если бы он был при ней, она бы не стала колебаться, позвонила бы в полицию. Но телефон после разговора с Юлькой остался на диване. Теперь между ним и Вероникой были те, чьих лиц она ещё как следует не видела – и не горела желанием увидеть.

– Убирайтесь! – закричала она. Нож в руке трясся. – Пошли вон!

Ответом ей стал вновь появившийся тишайший шёпот. Голоса перебивали друг друга, и внезапно среди них раздался короткий злобный смешок, от которого у Вероники на голове зашевелились волосы.

Я убедила Юльку и себя, что это была просто галлюцинация, вызванная скачком давления. Что тротуар был пуст. Что их не существует. Но теперь они здесь, у меня дома.

Возникло острое чувство нереальности происходящего – несколько мгновений Вероника была уверена, что она видит очередной бредовый сон, а на самом деле ещё лежит на кровати, сражённая новым приступом болезни. Она даже прикусила себе язык. Боль убедила её, что она бодрствует.

В соседней комнате перестали шептаться, но она не отрывала взгляд от открытой двери. Они могли войти в любой момент. Что ей тогда делать? Наброситься на них с ножом? Разбить оконное стекло и прыгнуть вниз?..

Кажется, она просидела в чудовищном напряжении час, не меньше. Голосов больше не было. Только когда вода начала выкипать и из кастрюли повалил горячий пар, который заволок всю кухню, она решилась шевельнуться.

С величайшей осторожностью, готовая отпрыгнуть назад в любой миг, Вероника выглянула из кухни. В гостиной никого не было. Линолеум был чист. Темнота в прихожей, которая ещё больше сгустилась с прошлого раза, по-прежнему щерилась блеском металла.

Они ушли.

У неё застучали зубы. Кожа покрылась мурашками. Выключив плиту, Вероника убежала в свою комнату, зажгла свет и бросилась на кровать – сорвала покрывало и спряталась под ней целиком, как в далекие ночи детства, когда она была уверена, что под кроватью притаилось чудовище.

Поскорее бы вернулась мама…

Ей каждую минуту чудился шорох линолеума на подступах к её комнате. Но когда она прекращала дышать и вся обращалась в слух, то понимала, что это просто отголоски разговоров соседей или гулкое журчание воды в трубах в ванной.

«Я больна, – твердила себе Вероника под защитой покрывала. – Это всё из-за болезни. Может, стоит сходить к невропатологу. Но ничего не было, виновата болезнь, и только».

Она почти поверила в это. К тому времени, как пришла мама, она уже думала о произошедшем, как о плохом видении. Лариса спросила, не слишком ли рано она отменила постельный режим – а то вот какая бледная, ни кровиночки. Вероника заверила её, что чувствует себя превосходно.

 

Глава 5

 

«Кажется, я пьяна», – подумала Вероника, улыбаясь.

Она сидела на большом кресле с кожаной обивкой вместе с парнем по имени Виталик. Больше она о нём ничего не знала – ни фамилии, ни возраста, ни того, чем он занимается. Зато то, что она видела, ей вполне себе нравилось: Виталик был атлетически сложен (хотя и невысок), широк в плечах, а лицо его, пускай широковатое, выглядело мужественным. А ещё он умел шевелить ушами и знал много старых анекдотов. Не так мало сведений, учитывая, что она познакомилась с ним всего два часа назад.

Ей хотелось узнать, который час – не пора ли вернуться домой? Часы висели за креслом над трюмо. Она умудрилась пролить четверть из бутылки с пивом себе на колени, когда оборачивалась. Cобравшуюся компанию это здорово рассмешило. Вероника с виноватой улыбкой пыталась разглядеть, какое время показывают стрелки часов, но циферблат раздваивался и покрывался маревом. «Да, – грустно заключила Вероника, – точно перебрала». Но эта мысль не помешала её правой руке своевольно подняться и вновь поднести горлышко бутылки к губам.

– В общем, Сёма, как увидел охранника, тут же в штаны наделал. Тут этот лысый как заорёт: «А ну, стоять!». Честно говоря, мы все тоже перетрухали, но потом растолклись, и давай бежать. А этот идиот Динамит ржёт на бегу и говорит: «А ведь сейчас этот дедуля по нам пальнёт!». Ну, мы…

Назар, наклонившись вперёд на стуле, рассказывал историю о том, как они с друзьями три года назад проникли на охраняемую территорию. Веронике его рассказ казался донельзя скучным и затянутым. Она оглядела девчонок и убедилась, что те разделяют её мнение: Нина надула щеки и смотрела на потолок, а Янка изучала свои ногти. Но парни увлечённо слушали Назара, время от времени разражаясь гоготом. Вероника вздохнула и опять приложилась к «Старому мельнику».

Она потеряла счёт бутылкам. Откупоривая первые три или четыре, она всякий раз обещала себе: вот эта будет последней. Но сейчас даже приблизительно не могла бы сказать, какой по счёту «Мельник» находится в её руке. Мама меня отругает, уныло подумала она, но тут Виталик как бы невзначай опять закинул руку за её шею, приобнимая за плечо. Вероника хотела привычным жестом скинуть его руку, но на неё вдруг напала лень. Если ему охота, пусть обнимает – у неё ничего не отвалится.

Янке, видать, вконец осточертело смотреть на свои пальцы:

– Парни, нам скучно, – капризно проворковала она, прервав бесконечный рассказ, в котором уже появился наряд милиции. – Может, поиграем во что-нибудь?

– Я не против, – поддержала Вероника. Она заметила, что Костя, примостившийся на полу, заговорщицки подмигнул Назару, и рассмеялась.

– Вспомнила какую-то смешную игру? – прошептал Виталик прямо ей в ухо. Ворсинки на коже шевельнуло его тёплое дыхание; Веронике стало щекотно.

– Нет, просто вспомнила… – она неопределённо махнула рукой.

– Расскажешь?

– Потом, – лениво сказала она и обнаружила, что теперь они сидят, вплотную прижавшись друг к другу, и она уже крепко прильнула к его широкой груди. Надо же, удивилась она, и когда это он успел? Шустрый малый.

– Ну, так во что поиграем? – спросил Назар, доставая из кармана коробок спичек. Вытащив одну спичку, он воткнул его между зубами.

– Ребята, я сейчас вернусь, – Вероника поднялась с кресла. Виталик отпустил её с явной неохотой. Пол покачивался под ногами. – Вы тут пока придумайте игру, хорошо? Я мигом.

– Буду ждать! – крикнул за спиной Виталик.

Дом был летней дачей, поэтому уборная была на улице в укромном уголке дворика – деревянное строение с дырой на дощатом полу. Вероника видела его, когда они выгружались из машин. Недавно выпавший снег покрыл плоскую крышу уборной белой шапкой, и постройка с вырезанной в форме ромба маленьким проёмчиком на верхней половине двери напоминала сказочный домик эльфов.

Накинув на себя куртку, она вышла на крыльцо и сделала несколько глубоких вдохов, надеясь, что холодный воздух поможет немного протрезветь. И правда – мысли сразу стали чётче. Правда, земля под ногами не перестала качаться.

Дачный посёлок находился к востоку от Краснопольска. В это время года он представлял собой безлюдное поселение, в котором обитали только бездомные собаки (проезжая по единственной улице посёлка, Вероника увидела несколько дворняг и удивилась: чем они тут питаются?). Если ехать по трассе дальше, то в паре километров отсюда была закрытая военная зона, огороженная колючей проволокой. В девяностые годы она казалась заброшенной, но даже тогда по трассе сновали туда-сюда обтянутые брезентом военные грузовики, а ток, пущенный по ограде, никогда не отключался. Кое-кто говорил, что краснопольская военная зона не простой полигон для учений, а самый настоящий «спецобъект».

С лета тут никто не бывал – Веронике пришлось первой проторить по снегу тропинку к уборной. Снег был совсем неглубокий: зима пришла в Краснопольск всего три недели назад, с тех пор снег шёл только три раза, и то недолго. А вот ещё через месяц заметёт так заметёт…

Дом имел обширную усадьбу. Во дворе были и теплица (сквозь стекло были видны зачахшие огуречные кустики), и огород на шесть соток, и небольшой берёзовый садик. Да и сам дом был добротный: без архитектурных изысков, но большой и крепкий. Два этажа, мансарда, веранда и красная черепица на крыше. Нынче в свете луны черепица выглядела синей.

Вероника знала, что её мать всегда мечтала иметь подобную усадьбу в деревне. Да что там, её осчастливил бы и крохотный участок с простым домиком и шестью сотками. Может быть, когда-нибудь я смогу подарить ей такую же великолепную усадьбу.

«Ну, это просто. Выйди замуж за Назара, и будет тебе эта усадьба». Она прыснула от озорной мысли.

Идея устроить загородные посиделки пришла, конечно же, Юльке. Но сама она не смогла освободиться этим вечером – родители оставили её приглядывать за младшим братиком, а сами ушли на концерт. В итоге они выдвинулись неполным составом, три парня и три девушки вместо предполагаемых четыре на четыре. Зато все шестеро свободны, как вольные птички – ни одной унылой парочки, способной испортить вечер, лукаво посмеялась Юлька.

«Не собираюсь я там ночевать, – ответила Вероника. – Посижу немного и поеду обратно. Пусть ребята подбросят – так им сразу и скажу».

«Ну-ну», – хмыкнула Юлька. И, конечно, оказалась права. Напились все уже здоровски. Вероника могла сколько угодно посматривать на часы, но никто бы её этим вечером в город не повёз.

Выйдя из уборной, она выудила из кармана куртки телефон (потратив на это немало времени) и отправила матери сообщение: «Буду ночевать у Янки, вернусь утром».

Через полминуты экранчик засветился голубой каймой. «Сообщение доставлено».

Ну, вот и всё. Теперь можно веселиться на всю катушку.

За высоким забором шумел лес из дубов и елей. Дубовые ветви оголила зима, а вот мрачные ели продолжали шептаться под слабым зимним ветром. Шум напомнил Веронике другой шёпот, который она слышала месяц назад в своём доме. Она зябко поёжилась. Нет… не стоит об этом не думать. Прошла уйма времени с тех пор, как она выздоровела. За это время она не видела ни больших птиц, ни гримасничающих людей, которые преследуют её. Всё хорошо.

На веранде зажегся свет.

– Ве-ерка-а! – закричала Нина. – С тобой там всё в порядке?

– Да! – громко ответила она. – Сейчас буду!

– Куда ты пропала? Давай, скорее! Мы все ждём!

Прежде чем пойти к ребятам на второй этаж, Вероника тщательно вымыла руки с мылом. Молодчина всё-таки Назар, обо всём позаботился. И печь растопил, и электрические щиты в порядок привёл, вот и тёплая водичка в рукомойнике имеется…

Она вошла в комнату и села на кресло. Виталик, лицо которого раскраснелось от хмеля, тут же приобнял её, на этот раз за талию, и она не стала возражать.

– Ещё пивка? – Назар протянул ей бутылку. Она взяла её и огляделась. У парней горели глаза, Нина с Янкой стали румяными, как девочки, которые пришли в школу на первый урок. Из колонок лилась ритмичная танцевальная музыка.

– Ну? – спросила Вероника. – Что надумали?

– Поиграем в карты, – хихикнула Янка.

Вероника только сейчас заметила, что она тасует колоду карт с красными рубашками.

– И? Это вся ваша гениальная идея? – она сделала глоток пива. Горький напиток после всего выпитого казался почти безвкусным, как вода.

– На раздевание, – торжественно добавил Костя. – Там-тара-рам!

Вероника рассмеялась:

– Вы шутите.

– Да нет, – возразила Нина, – почему же? Это весело, я играла раньше.

– Но если ты не хочешь присоединиться… – торопливо сказал Виталик.

Назар выхватил из газетного кулька горсть семечек и отправил их в рот, не счищая от кожуры, и невинно добавил:

– … можешь просто посидеть, посмотреть.

Вероника обвела лица собравшихся взглядом, который снова начал размазываться, и смятение в её голове сменилось беспросветной тоской. Только не надо строить из себя оскорблённую невинность. Не этого ли я хотела, приезжая сюда? Да это же просто крик души: «Возьмите меня, кто-нибудь, оттрахайте хорошенько».

И да, это мне нужно.

– Что ж, – весело сказала она и ущипнула Виталика за бок. – Я в игре.

 

Ночь разбудила её игрой ветра на крыше дома.

Часть черепицы закрепили не очень надежно, и крыша издавала режущий слух скрежет. Вероника сонно подумала: Не может быть, над нашей квартирой есть ещё этажи. И только открыв глаза и подняв раскалывающуюся голову, она вспомнила хмельной вечер.

В комнате было темно, если не считать лунного сияния, слабо освещающего половицы. Она попыталась перекатиться вбок, чтобы встать с кровати. После того, как повернулась два раза со спины на живот, она поняла, что лежит на полу в одних трусиках. Холод успел превратить руки и ноги в нечувствительные негнущиеся палки. Должно быть, она упала с кровати по меньшей мере несколько часов назад.

Вероника встала на ноги, опираясь на изголовье кровати, и в животе у неё что-то перевернулось. Она согнулась пополам, но сумела остановить рвотные позывы. Во рту был горький привкус. Ужасно хотелось пить.

Внизу есть вода, вспомнила она и стала искать свою одежду. Джинсы и блузку она нашла на табурете. Лифчик валялся далеко на полу бесформенным комком – если бы не лунный свет, ей бы нипочём его не найти.

Виталик спал на кровати, отвернувшись к стене. Она видела его спину. Лопатки пересекал тёмный рубец, который был виден даже при скудном свете месяца. Когда он снял свою рубашку, она спросила его, откуда этот шрам. «Тяжёлое советское детство», – пьяно ухмыльнулся он, и она потеряла интерес к истории его увечья.

Она кое-как оделась и вышла в коридор. Здесь было значительно темнее. Вероника шла почти наугад – она плохо запомнила, где что находится. Один раз она сильно ударилась лбом о стену, не разглядев, что коридор поворачивает. Хорошо ещё, что язык не прикусила.

Из-за приоткрытой двери второй спальни доносился богатырский храп. Вероника не удержалась и просунула голову в щель. Это был Назар – он лежал на спине, обнимая одной рукой свернувшуюся в калачик под его боком Янку. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, горло извергало хриплое шипение.

Преодолеть тёмную лестницу было подлинным героизмом. Дальше идти было легче – никто не позаботился выключить свет на первом этаже. Остаток пивного угара заставлял Веронику щуриться, чтобы держать зрение сфокусированным.

Бутылки с газированными напитками стояли нетронутые. Вероника жадно припала к ближайшей и одним махом почти высушила бутылку. Жажда прошла, зато тут же дала о себе знать тошнота, и она, зажав рот ладонью, бросилась на улицу и склонилась над перилами крыльца.

Когда рвота прекратилась, она присела на ступеньки. Самочувствие понемногу улучшалось. Долго сидеть было нельзя – ночью холодало по-зимнему. Но ей не хотелось возвращаться в дом; она смотрела на ночной двор и вслушивалась в поскрипывание крыши над головой.

Конец вечера Вероника запомнила смутно. Игра в карты ещё сохранилась в памяти, но дальше… Она точно знала, что Костя и Янка проигрались в пух и прах. Ей самой везло – она сняла только ботинки и носки. Потом ребятам пришла в голову «свежая идея» поиграть в бутылочку. С этого момента воспоминания превращались в кашицу. Кажется, она снова ходила в туалет, на этот раз с Ниной. Повалялась на снегу – то ли Нина её толкнула, то ли она сама упала. Бутылка чёрным горлышком указывала на неё, и Назар подползал к ней, чтобы приложиться к её губам. Она, смеясь, отнекивалась … А был ли сам поцелуй? Может, он и не состоялся?

А вот ту часть вечера, когда они с Виталиком вдвоём оказались в комнате, Вероника более-менее помнила. Она смеялась и говорила, что мечтает, чтобы ей сделали массаж стоп, как в «Криминальном чтиве». Виталик, оказывается, этот фильм не смотрел (её это удивило – она-то думала, что все от первоклашек до пенсионеров были знакомы с нетленкой Тарантино), но идею уловил. Потом она сняла его рубашку, а он стал гладить её груди сквозь блузку, и они повалились на кровать. Виталик был пьян даже сильнее неё, поэтому долгих игр не получилось – она помнила смутное разочарование, когда он слишком скоро застонал и обмяк за её спиной. К чести Вероники, она не забыла надеть на его член «Контекс», которым поделилась с ней Янка перед тем, как они разошлись по комнатам.

По крайней мере, последствий можно не бояться, меланхолично подумала она, сидя на лестнице. Я молодчина, что тут сказать.

Веселье прошло. Как всегда после шумных вечеринок – особенно с такой-то концовкой, – пришёл ноющий стыд. Вот вам и хорошая девочка, мамина гордость. Она могла убеждать себя, что это часть взросления; что не бывает в мире рафинированных «хороших» девчонок и парней; что это вообще её дело, и ничьё другое. Но от этих оправданий было только хуже.

Зачем это она это сделала?

Чтобы забыть о Максе.

Ложь. Хотя, может быть, толика правды в этом есть. Но – толика.

«Это правда. Вот и вся причина. Каждая девочка знает это, даже самая принцессистая из принцесс. Блядки как способ психотерапии. Об этом не пишут в книжках для дам, но, девочки, позвольте мне сказать – это действует. И всё. Вот это – правда».

Ложь.

Она оперлась руками о шершавую ступеньку. Но так и не встала.

В самом центре усадьбы, где вечером были пустые цветочные клумбы, за ночь выросло дерево.

Его цвет был воплощением белизны. Дерево выглядело так, будто его высекли из мрамора. Можно было бы списать это на обман зрения из-за лунного свечения, но Вероника была уверена: и при свете дерево осталось бы таким же ослепительно-белым. Даже если сегодня ночью луны не было бы, оно сияло бы во мгле, источая белый матовый свет из своей сердцевины.

Оно было огромным. Метров двадцать в высоту, не меньше. Ветви обильно разрастались, переплетаясь между собой, но ни одного крохотного листика Вероника на них не нашла. Гигантское дерево было мертво.

И на самой высокой гиблой ветке сидела ворона.

Она каркнула и заставила весь мир задрожать, как от землетрясения.

Время пришло, означало это карканье. Встань – и приди.

Ноги выпрямились сами собой. И сделали шаг вперёд.

«Нет-нет-нет, – запротестовала Вероника, запертая в ставшем вдруг непослушным теле. – Я не пойду туда. Я не хочу. Мне нужно в дом».

Но ноги продолжали идти.

Странно: с каждым её шагом дерево не приближалось, а становилось всё дальше. Только что она думала, что до могучего белого ствола всего двадцать шагов. Потом она увеличила свою оценку до тридцати шагов. Потом – до ста.

Ворона смотрела на неё сверху всё так же пристально.

Бледная узкая дорога вела к дереву, и она шла по ней. Нельзя было сворачивать в сторону – оступиться здесь означало погибнуть. Дорога мягко светилась под подошвами, Вероника брела по ней. Неимоверных усилий ей стоило просто повернуть голову и взглянуть назад. Дом показался ей очень маленьким.

«Уносит… уносит…».

В голове закружилось единственное слово из услышанной когда-то песни.

Уносит, запаниковала она, вот именно – меня уносит, уносит из дома, города, из моего мира… Нужно что-то сделать. Господи, помоги мне! Но она не знала ни одной молитвы, и губы отказывались шевелиться.

Вдоль дороги в темноте, которая уже не была разбавлена лунными лучами, вытянулись тени. Долговязые. Вероника затруднилась определить их рост. Может быть, два метра. Или три, или пять. А может, их размеры были намного больше – вне пределов её воображения.

Серые тени улыбались, и усмешки на их смазанных лицах безостановочно менялись, превращаясь в кривые гримасы. Они радовались, что наконец смогут к ней притронуться. Они так давно этого ждали.

До белого дерева были уже многие километры. Но глаза вороны, похожие на бусы, пронизывали Веронику насквозь.

Время пришло.

Тени зашевелились. Наша, пропели они, наша, наша, наша!

Вероника заплакала, проходя между их рядами. Но слёзы не шли из глаз. Ноги тащили её вперёд, в бесконечный путь.

Уносит…

Уносит…

Ворона оттолкнулась лапками от дерева и взмыла в воздух.

Карканье обрушилось на Веронику ударом грома.

И тонкая белая дорога под ней пропала.

Нет! – успела она крикнуть, прежде чем тени накинулись на неё.

 

Глава 6

 

Птица клюнула её дочь прямо в лицо, и Лариса проснулась от собственного крика.

Стояла глубокая ночь. Масляный свет фонаря за окном перебивал сияние растущей луны. Лариса села на кровати, скинув на пол мокрое от пота одеяло.

С Верочкой что-то случилось.

Это была не догадка, а знание. В последние дни дурные предчувствия приливом одолевали её по вечерам. Но не сейчас. Это было не предчувствие – то, чего она так страшилась, произошло.

Моя дочь в беде.

Она хотела броситься в её спальню, но вспомнила, что Вероника не ночует дома. Квартира была пустой и холодной, в её комнатах обитал ночной мрак.

«Буду ночевать у Янки», – вспомнила Лариса. Вероника вечером прислала сообщение ей на телефон. Дочь подарила его, когда Лариса была прикована к больничной койке. Волей-неволей ей пришлось научиться им пользоваться.

Она несколько минут лихорадочно искала телефон в своей комнате, потом вспомнила, что готовила еду, когда пришло сообщение от Верочки. Телефон обнаружился в кухне на холодильнике.

Список людей, которым она звонила из аппарата, был коротким. Верочка была в нём первой. Лариса нажала кнопку с изображением зелёной телефонной трубки и стала ждать, вслушиваясь в биение своего сердца.

Гудок. Ещё гудок. Ещё…

Дочь не отвечала. Лариса сглотнула слюну.

Она в беде. Это был не сон.

Ворона снилась ей до сих пор – хотя с того серого дня, когда она увидела разбитое окно, подходя к своему дому, миновало шестнадцать лет. Она никому о ней не рассказывала, даже самой Веронике. Иногда она почти забывала об этом случае. Но окончательно похоронить в памяти образ чёрной птицы, которая обещала вернуться за её дочерью, Лариса не могла.

Она убила Барсика. На этот раз она пришла к моей девочке… нет, не смей думать об этом.

Когда длинные гудки в динамике сменились короткими, Ларисе захотелось швырнуть телефон в угол. Но она не должна была сдаваться. Она прошла через многое ради дочурки, и эта страшная тёмная ночь не заставит её отступиться.

«… ночевать у Янки».

Она знала, кого Верочка имела в виду – школьную подружку Яну Рыболовлеву. Родители Янки оба работали в городской гимназии и жили в девятнадцатом квартале. Номера дома и квартиры Лариса не знала, иначе вызвала бы такси и поехала к ним.

Подумав, она выбрала из недлинного списка ещё один номер. Возьми, молила она, подними же трубку. В динамике щелкнуло.

– Алло-о-о, – произнёс сонный голос.

– Здравствуй, Юлечка, – сказала она.

– Кто это?

– Это я, Лариса Ивановна.

В телефоне повисло недоумённое молчание.

– Мама Вероники Лазаревой, – пояснила она.

– А-а… Здравствуйте.

– Ради Бога, прости, что беспокою тебя ночью. Но мне очень нужен телефон Янки Рыболовлевой. У тебя же есть её номер?

– Номер… – девушка спросонья соображала туго. – Да, есть, но…

– Пожалуйста, продиктуй мне его, – Лариса спохватилась: поблизости не было ни ручки, ни бумаги. Она побежала в свою комнату, не отрывая телефон от уха. – Буду очень благодарна. Это очень срочно, Юлечка.

– Хорошо. Сейчас. Но что случилось?

Ворона клюёт лицо моей дочери.

– Мне кажется, с Веркой что-то случилось. Она сегодня ночует у Яны.

– О! – голос на том конце провода разом перестал быть сонным. – Вам кто-то звонил?

– Нет-нет, – успокоила она её, вытаскивая из ящика стола тетрадь, куда она клеила рецепты из газет. – Ничего страшного, просто мне надо убедиться… Я готова записывать.

– Минутку…

Лариса записала номер под диктовку и вслух перечитала его, чтобы проверить. В мои дни номера телефонов были куда короче, подумала она, повторяя восьмую цифру.

– Всё правильно, – сказала Юлька. – Лариса Ивановна, хотите, я сама ей сейчас позвоню?

– Не стоит. Мы будем лишь мешать дозвониться друг другу. Спасибо тебе, Юлечка. Спи спокойно дальше. Всё будет хорошо.

Хоть бы так и оказалось.

– Ладно, Лариса Ивановна, – девушка почему-то замялась. – Если что, знаете… я хочу сказать…

– Да? – нетерпеливо произнесла она.

Несколько мгновений собеседница дышала в трубку.

– Ничего, – наконец сказала она. – Звоните. Я позвоню Янке попозже.

Дав отбой, Лариса набрала записанный на обложке тетради номер, мельком взглянув на часы в углу светящегося экранчика. Четыре часа ночи. Вдруг она засомневалась: вдруг всё, что ей пригрезилось – вздор, и она выставляет себя и свою дочь на посмешище, распугивая людей в самый тёмный час ночи? Неуверенность исчезла, когда она вновь увидела чёрную ворону, клюв которой погружался в щеку Вероники.

Если я просто сумасшедшая старуха – что ж, пусть смеются, позор мне. Но если Верочке что-то и правда угрожает, оно того в тысячу раз стоит.

Гудок следовал за гудком, и все долгие секунды Лариса не дышала. Потом пошли короткие гудки.

Неужто я опоздала? Она снова набрала номер, не позволяя себе думать ни о чём – только шептала почти бессвязно слова молитвы.

Господи, если Ты смотришь на нас…

– Кто это? – в динамике раздался грубый мужской голос.

– Л-лариса Ивановна, – она оказалась к этому не готова.

– А я Иван Грозный. Очень приятно. Мы спим. Позвоните утром.

Послышалась какая-то возня. Женский голос что-то сказал, и мужчина коротко ответил ей. Женщина опять стала говорить – Лариса различила требовательный выкрик: «А ну, отдай!». Мужчина недовольно заворчал.

– Алло! – это точно была Янка; Лариса знала, что она плохо выговаривает букву «л». – Здравствуйте, Лариса Ивановна. Простите этого придурка, я…

– Ничего, Янка. Извини, что звоню в такое время. Верочка с тобой?

Пауза. Кажется, Янке не хотелось отвечать на вопрос.

– Она в другой комнате, – сказала она.

– Можешь передать трубку ей? Это очень срочно, иначе я не стала бы звонить.

– Но у неё же свой телефон с собой…

– Она не берёт. Янка, пожалуйста.

Опять короткое молчание.

– Ну… Да, конечно, Лариса Ивановна. Минуточку, только встану.

Она стала ждать. Что-то скрипело, мужчина опять начал тихо ворчать. Лариса услышала явственный звук шлепка и смеющийся голос Янки: «Прекрати». После этого динамик долго оставался безмолвным, лишь изредка выдавая короткие поскрипывания и неясные бормотания. Один раз Янка громко ойкнула и выругалась. Споткнулась обо что-то, догадалась она.

Стало тихо.

– Наверное, она ушла вниз, – наконец сказала Янка.

– Что?

– Её в комнате нет, там только этот… – девушка запнулась. – Похоже, Вероника на первом этаже. Я спускаюсь по лестнице. Вот, тут даже свет горит.

Первый этаж. Значит, они не в городской квартире. Это было нехорошо – там могло произойти всё, что угодно. Лариса прижала телефон к себе так, что мочка уха онемела.

Юля знала, что они за городом. Они ведь не разлей вода – Верочка делится с ней всеми секретами. Вот что она хотела мне сказать перед тем, как закончить разговор.

– Её куртка на вешалке, – задумчиво бормотал динамик. – Значит, она где-то в доме. Тут и бутылка с газировкой недопитая стоит… А-а, поняла! Она вышла в туалет! Скоро вернётся.

– А туалет далеко?

– В конце двора.

– Ты можешь сходить туда и проверить?

– Лариса Ивановна, я… – она представила, как девушка расцветает румянцем. – Я не одета, не могу выйти на улицу. К тому же с детства боюсь темноты. Извините. Перезвоните через пару минут, Верка уже будет в доме.

– Нет, – вырвалось у неё. – Не будет.

Янка шмыгнула носом. Внезапно голова у Ларисы стала работать очень ясно. Будто с разума соскользнула вязкая пелена, которая раньше не давала ей проснуться окончательно.

– Слушай меня, Яна, – твёрдо сказала она. – Сейчас же разбуди подруг, парней или кто у вас там ещё в доме. Посмотрите во всех комнатах и на улице. Обыщите каждый уголок двора, а если не найдёте мою дочь, то ищите за пределами двора, где бы вы сейчас не находились. Нет, девочка, ради Бога, не перебивай меня. Вероника в беде – я это знаю. Найдите её. Немедленно.

 

В коридоре больницы каждые двадцать шагов висели большие круглые часы с толстыми стрелками. Чисел на циферблате не было, только безымянные деления. Лариса не любила такие часы, потому что легко могла перепутать, например, четыре часа с пятью. Но сейчас обе стрелки (не считая тонкой как игла секундной стрелки) вытянулись в одну линию. Шесть часов утра. За окном занимался скудный рассвет.

В регистратуре клевавшая носом молодая девушка указала ей, куда идти. Лариса торопливо шла по коридору, всматриваясь в таблички на дверях. Приблизившись к нужному месту, она узнала его сразу: возле закрытой двери стояли хорошо знакомые ей девушки. И два парня, которых она раньше не видела.

– Она здесь? – Лариса взялась за ручку двери.

– Туда запрещают входить, – тихо сказала Янка.

– Меня они впустят.

Едва она переступила порог, путь ей загородила дородная женщина в белом халате.

– Ждите в коридоре, вам сюда нельзя.

– Там моя дочь, – она мельком увидела за её плечом Веронику. Девушка лежала на операционном столе. Над ней склонился врач и вводил в вену на её руке бесцветный раствор через шприц.

– Ей ничего не угрожает, – женщина стала наступать всеми своими пышными телесами, и Ларисе пришлось сделать шаг назад. – Когда Семён Трифонович закончит, вы сможете войти. А сейчас…

– Ничего, Маня, пусть останется, – сказал врач. – У нас всё-таки не реанимационный случай. Пропусти её.

Одарив её выразительным взглядом, женщина шагнула в сторону.

Лариса прижала ладони к груди и подошла к столу. Её дочь с детства росла бледненькой, унаследовав от отца лёгкое малокровие. Сейчас её кожа и вовсе напоминала бумагу. Женщину охватила жуть, она сдержала порыв перекреститься.

– Что с ней?

Врач закончил делать инъекцию. На вид ему было лет пятьдесят. Редкие рыжие волосы окаймляли голову. Ещё пять лет, и совсем облысеет. Мешки под глазами выдавали пристрастие к выпивке.

– Она поступила с легким переохлаждением. Ночи уже студёные, а девушка, видимо, потеряла сознание на улице и находилась там несколько десятков минут без верхней одежды… Но сильных отморожений, к счастью, нет.

– Она спит?

– Не совсем, – ответил Семён Трифонович. – У вашей дочери коматозное состояние.

Лариса не поверила. Коматозное состояние. Кома. Знакомое слово – ещё со времён первых западных сериалов, которые начали показывать по телевизору в начале девяностых. Герои сериалов часто впадали в кому, а потом внезапно приходили в себя, иногда теряя память. За ними было неизменно интересно наблюдать. Но чтобы Верочка впала в кому?..

Невозможно. Моя дочь не Си Си Кэпвелл. И я не героиня сериала.

– Рефлексы выражены слабо, температура тела снижена, – она почти не слушала врача, лишь неотрывно смотрела на лицо дочери. – Я обследовал её, но не нашёл признаков черепно-мозговой травмы или иных ушибов, которые могли бы привести…

– Она умирает? – вырвалось у неё.

Врач вздохнул:

– Состояние вашей дочери стабильное. Не думаю, что в ближайшее время ей станет хуже, если вы об этом. Но в долгосрочном плане… Учитывая неясную природу её комы, может быть всякое. Молодые люди, которые привезли её к нам – вы их знаете?

– Да. Они подруги Верочки. И… её друзья.

– Вам стоит поговорить с ними. Может, вам они расскажут больше, чем мне, – Семён Трифонович испытующе посмотрел на женщину. – Если хотите вызвать милицию, то есть полицию…

– Нет-нет, незачем, – испугалась она. – Это хорошие ребята. Они просто гуляли вместе.

– Хорошо. Сейчас вашу дочь перенесут в свободную палату. Я пока сделал всё, что мог… Маня, позови парней, пусть несут каталку. Нужно перевезти пациентку.

– Спасибо вам, – слёзы душили Ларису, но она улыбнулась врачу. Тот кивнул и быстро вышел в коридор. Почему он убегает? – затравленно подумала она. Значит ли это, что дела Верочки хуже, чем он мне сказал? Дверь широко открылась, и два дюжих медбрата затащили внутрь каталку.

– Гражданка, отойдите, – железным тоном приказала Маня. – Пойдёте за ребятами, они уложат вашу дочь в палату на третьем этаже. И старайтесь там не шуметь, люди ещё спят. Парни, осторожно, капельницу не заденьте…

Пока они перекладывали Веронику на каталку (на взгляд матери, слишком уж грубо), ей ничего не оставалось, кроме как ждать в коридоре. Она впервые рассмотрела парней, которые пришли с девушками. Оба – сверстники Верочки. Один из них был худым, почти тощим, с длинными чёрными волосами. Другой парень был крепко сложенным и низкорослым. В советское время на плакатах таких молодых рабочих изображали трудящимися у станка. Яна и Нина молчали, поглядывая на Ларису с опаской.

Спрашивать, что случилось, не было нужды – Лариса сама всё отлично слышала через динамик телефона. Янка перебудила всех; сначала они метались по дому, потом вышли на улицу. Нина с кем-то из парней устроила перепалку по поводу того, где взять новые батарейки взамен севших, которые были в фонарике. Наконец, они как-то уладили это дело и стали искать Веронику.

Как ей отрывисто пересказала Янка, она лежала за теплицей у забора. Почему она туда пошла ночью, никто не имел понятия. Верочка лежала лицом вниз на снегу, будто споткнулась и не смогла встать. Она была холодна, как лёд. Девушки впали в истерику, когда парням не удалось разбудить девушку (Янка стала рыдать прямо в трубку, пока Лариса резко не сказала ей замолчать). После этого все кричали на какого-то Назара, чтобы он завёл и подогнал машину. Тот, как назло, медлил – не мог справиться то ли с карбюратором, то ли с радиатором. Когда они, наконец, выехали в город, Лариса договорилась встретиться с ними в больнице и вызвала такси. Машина подъехала только через полчаса. Диспетчер, женщина с насквозь прокуренным голосом, при каждом её нетерпеливом звонке без конца ссылалась на «неподходящее» время суток.

Медбратья, посмеиваясь, о чём-то говорили между собой, толкая каталку с Вероникой. За ними шла Лариса, а за ней вереницей тянулись молодые люди, две девушки и два парня.

– Как тебя зовут? – спросила она худого юношу.

– Константин.

– А тебя? – она посмотрела на крепыша.

– Виталик.

Константин и Виталик. Не хватает пресловутого Назара с барахлящей машиной.

– Вас, кажется, было больше.

– Назар уехал домой, подбросив нас до больницы, – Нина поджала губы. – Сказал, что не хочет с этим далее иметь дело. Типа, разбирайтесь сами.

Не самые лучшие друзья у моей Верочки.

– Потом мне всё расскажете, когда я выйду от дочери, – сказала Лариса. – Я хочу знать, что у вас там за ночёвка была, и как вышло, что моя дочь оказалась в таком виде.

Парни угрюмо промолчали. Нине к лицу прилила кровь. Янка изучала свои ярко накрашенные ногти.

Медбратья справились с привычным делом за пару минут, даже не включив свет в просторной палате для женщин. Окна были закрыты шторами, поэтому утренний свет не проникал в комнату. Обитатели других коек продолжали храпеть, и лишь только старушка, койка которой была у окна, подняла голову и обвела вошедших взглядом спросонья. Голова старушки была туго перевязана. Ничего не сказав, она облизнула тонкие губы и опустила голову обратно на подушку.

Девушки сунулись было в палату, но медбрат жестом остановил их:

– Всё, выходим. С вашей подругой за ночь ничего не будет. Можете навестить её утром, часы посещений спросите внизу.

Полуобернувшись к Ларисе, он гораздо тише добавил:

– Вы можете остаться. Не будите только больных.

– Не буду, – обещала она.

Едва дверь закрылась, отрезав её от электрического света из коридора, на её глазах выступили слёзы. Она плакала беззвучно, редко всхлипывая. Верочка в темноте стала походить на каменный образ, высеченный по подобию её дочери; лишь наклонившись к ней плотную, она могла услышать, что она дышит, но её грудь вздымалась и опадала очень медленно.

Что эта тварь с тобой сделала?

Она не злилась на парней и девушек, которые ждали за дверью – они были не виноваты. Напротив, если бы они не ответили на её звонок или бросили трубку, то Верочки могло бы этой ночью не стать совсем…

Ворона. Во всём виновата проклятая ворона, которую она видела во сне. Лариса не знала, сходит ли она с ума, обвиняя в недуге своей дочери существо из сна, но мир, хоть и изменился за шестнадцать лет, оставался всё таким же странным и страшным. Она хорошо помнила холодный взгляд птицы, которая восседала на дереве за разбитым окном.

Мама и папа ушли слишком рано. Потом меня покинула сестрёнка. Роман тоже не остался со мной – хотя говорил, что будет защищать меня, пока я буду жива. Всех моих близких отняли у меня. Если моя единственная дочурка уйдёт вслед за ними… нет, на этот раз я не выдержу.

– Не уходи, – попросила она шёпотом Верочку. – Не смей оставляй свою бедную маму одну. Слышишь, милая? Возвращайся… Ну же.

Она пристально следила за ней в темноте. Не дрогнет ли мускул на бледной щеке? Может, дёрнется мизинец? Она могла задышать чуть глубже, или затрепетали бы ресницы, давая ей знать, что Верочка борется с наваждением, которое её свалило.

Но девушка осталась безучастной к словам матери. Ничего не случилось.

Лариса стояла у койки десять минут, двадцать, полчаса.

Утром она взяла отгул на работе. Сидела весь день у изголовья койки и следила, как медсестра ухаживает за Верочкой, ставит уколы, вводит внутривенное питание, использует катетер. Приходил врач делать осмотр, но ничего нового не выяснил.

Два дня спустя ей пришлось вернуться на работу. Состояние Вероники не менялось, а если бы она и дальше не выходила на работу, то её уволили бы. Но она приходила к дочери сразу, как только заканчивался рабочий день. Верочка встречала мать, опутанная трубками для кормления и вывода отходов.

Лариса переворачивала её в постели, чтобы не было пролежней, мыла и соскабливала отмирающие участки кожи. Иногда ей казалось, что вот-вот Вероника откроет глаза и удивится: «Мамочка? Что со мной случилось?». Но проходили недели, а этого не происходило. Лариса стала чаще посещать церковь. Ничего не поменялось.

Зима насылала на Краснопольск всё более лютые морозы, а болезнь, место которой было только в телевизоре, не желала отпускать её дочь.

 

Глава 7

 

Она стояла на вершине горы. Той самой горы из снов – она узнала его. Но теперь это был не сон.

Солнце печёным шаром висело у горизонта над бескрайними дремучими лесами. А с востока к горе подступала гигантская река. Возможно, правильнее было бы назвать её морем? Вероника сомневалась, что земные географические понятия применимы ней. О том, что этой реке нет места на Земле, красноречиво говорил цвет её вод – чёрный, а не синий. Чёрные волны яростно бились об отвесные скалы далеко внизу. Но камни не сдавались, и вода отходила назад, образуя огромные рты-водовороты, которые мгновенно поглотили бы любой корабль.

Место, где она находилась, было голым утёсом без почвы. Она посмотрела наверх и не увидела на небе облаков – только пылающую алую бездну, которой не было конца и края.

«Как я сюда попала?».

Последнее, что она помнила – приближение хищных теней. Потом ворона подхватила её клювом и унесла куда-то… вверх? вниз? Какая разница – в том чёрном пространстве не было направлений. Тени взвыли, и она почувствовала радость оттого, что не достанется им.

Потом она оказалась здесь. Никакого перехода. Будто время скомкалось и порвалось, как лист бумаги, выброшенный в корзину.

Она была голой. Почему-то её это не удивило. Будь она в этом месте в своей дурацкой одежде, вот это было бы неуместно.

Она сделала шаг вперёд. Ноги чувствовали холод камня.

«Не подходи к краю. Эти ревущие рты поглотят тебя. Они знают всё».

Но она подошла. И заглянула вниз. Чёрные воды гневно вздыбились, будто узнали, что на них смотрят. Я могла бы прыгнуть.

У Вероники закружилась голова, и она отступила назад. Если она достаточно долго будет смотреть на рты, они могли заставить её прыгнуть к ним. После этого прыжка она не проснётся с градусником под мышкой, а умрёт. Страшное слово зазвучало совсем иначе, чем в обыденной жизни, оно напомнило ей чан с тягучей чёрной жидкостью.

Вероника почувствовала себя уязвимой и беззащитной.

Что я здесь делаю?

Почувствовав чьё-то присутствие, она обернулась. За ней стоял трехметровый великан. Вместо лица у него были густые заросли колючей чёрной шерсти. В левой руке великан держал длинную пику, острый конец которой блестел, будто намасленный, а в правой – топор с широким лезвием.

Существо замахнулось топором.

Она даже не успела испугаться. Топор вгрызся в её шею, и она почувствовала резкий толчок. Сталь заскрежетала о позвонки, этот звук забил ей уши. На секунду вспыхнула острая, молниеподобная боль. В глазах потемнело. А когда всё вокруг снова прояснилось, она поняла, что лежит на боку, поверженная ударом топора. Шея была мокрой и невыносимо жгла. Она попыталась что-то произнести (наверное, мольбу о помощи), но из разверзшегося горла вырвался только хрип. Она покосилась вбок и увидела, что великан подходит к ней и снова заносит топор. Её хрип превратился в свист.

Второй удар отделил голову от туловища, и боль вдруг пропала.

Я мертва, думала Вероника, скатываясь куда-то в сторону. Должного ужаса эта мысль не вызвала. Она ждала, что вот-вот вокруг всё снова потемнеет, на этот раз окончательно – но этого не происходило. Зато она увидела поломанное, изувеченное нечто, валяющееся на камне неподалёку. И не сразу поняла, что это её собственное тело.

Потом её бесцеремонно подняли за волосы. Палец великана маячил перед её левым глазом, и он был очень грязным, а ногти он, наверное, не стриг никогда. Она в очередной раз попыталась вымолвить слово. Трахея издавала лишь едва слышное сипение.

Лязгнуло железо. Великан обхватил Веронику обеими ручищами за щеки, поднял над головой и с силой опустил вниз.

И снова боль ничем не дала о себе знать. Веронике потребовалось время, чтобы осознать: только что её (точнее, её голову, в то время как она сама осталась лежать на камне с нелепо раскинутыми руками и ногами) насадили на пику. Острый металл вошёл через трахею и пробил макушку. Во всяком случае, она так предполагала: сколько бы она ни закатывала глаза, увидеть собственное темя не удавалось, а боли не было. Наверное, ей стоило этому порадоваться.

Пика торчала вертикально, зажатая внизу в маленькой трещине на камне. Человек без лица, должно быть, делал такое не в первый раз. У него всё было схвачено, движения были отработанными, плавными: так усталый рабочий на конвейере упаковывает изделие, зная, что стоит ему закончить с ним, и на ленте появится другое такое же, и этой очереди не будет конца.

Посмотрев вниз, она увидела своё тело. Её охватила жалость к себе. Неужто я такая маленькая? Не знай Вероника точно, что это она сама, подумала бы, что обезглавленный труп принадлежит ребёнку. Из багрового отверстия, которым заканчивалась шея, лениво вытекала кровь, делая камень чёрным. Одна рука уперлась в низ живота: казалось, что мёртвое тело стыдливо пытается прикрыть срамное место.

Это всё не может быть правдой. Я сошла с ума.

Веронике стало дурно. Её могло бы затошнить, коли желудок остался бы при ней.

Великан вновь подобрал топор и вразвалочку подошёл к трупу. Вероника затаила дыхание в плохом предчувствии, и опасения её оправдались: безликий человек поднял топор и с размаху опустил лезвие на её левое плечо, будто колол дрова. Захрустела ключица, кожа разошлась в стороны. Вероника на пике зажмурилась, как от боли, хотя, даже если нервы отделённой от неё части тела и отвечали на удары болевыми импульсами, до её мозга это дойти не могло.

Топор поднимался и опускался, плоть мягко чавкала. На мускулистых руках гротескного палача заблестели капли пота. Остановись, хотелось кричать Веронике, не калечь меня! За что?! Она вспомнила, как месяцами сидела на изнурительной диете, ходила к университетскому стадиону, где бегала кругами. Вспомнила свои кремы и мази для ухода за кожей. Природа не сделала её писаной красавицей от рождения, ей приходилось прилагать ежедневные усилия, чтобы выглядеть привлекательно. И всё ради чего – чтобы этот мясник кромсал её ухоженное тело, как свиную тушу. От несправедливости ей хотела заплакать, но слёзы не шли.

Вскоре левая рука отделилась от туловища. Вероника закрыла глаза.

Расчленение шло долго. Великан успел истечь потом, его рывки стали гораздо медленнее. С каждым разом ему приходилось наносить больше ударов, чтобы раздробить очередную кость. Его грудь тяжело вздымалась, глаза блестели, а чёрная шерсть на лице взмокла. Вероника ему не сочувствовала.

Время тянулось, но солнце, очерченное резко, как детский рисунок, не собиралось закатываться. Между тем великан продолжал надругательство над телом Вероники. Ему мало было просто отрубить конечности – руки и ноги он расчленил на мелкие куски, вплоть до фаланг пальцев. Дымящиеся внутренности, вывалившиеся из туловища, он сложил отдельно. В итоге тело стало походить на кучу мокрого красного мусора, не очень большую. Тогда человек отложил топор, чье лезвие отливало вишневым, напившись крови, и стал сортировать результаты своих трудов. Вероника, которой зрелище расчленения уже успело порядком наскучить, удивлённо следила за ним. Куски раскладывались на три разные кучи, которые лежали в паре шагов друг от друга. Средняя куча была самой большой и в основном состояла из мягкой плоти. Куча справа вобрала в себя почти все внутренности. Левая куча выглядела меньше всех. В ней чаще остальных встречались хрящи и кости.

Закончив дела, великан расслабленно уселся на большом кровавом пятне, которое осталось там, где раньше лежало тело, и замер.

Что теперь?

Ожидание затягивалось. Внизу гремела чёрная река, а красное солнце неподвижно висело на западе. Вероника испугалась, что она будет вечно торчать тут в виде головы, пронзённой пикой, и этот кровавый во всех смыслах вечер будет длиться до скончания веков. Ей не хотелось такой судьбы.

Впрочем, её желания здесь и сейчас вряд ли учитывались. Быть разрубленной на мелкие куски великаном-мутантом тоже не входило в её планы.

Ей вспомнился как полузабытый сон двухэтажный загородный дом, откуда она так опрометчиво вышла навстречу ожидавшей её вороне. Какой обыденный был вечер – много пива, подружки, малознакомые парни и ни к чему не обязывающий секс. Как так случилось, что она попала в это… даже не найти слов, чтобы описать творящееся безумие.

Может, это всё бред больного ума. Может, «Мельник» оказался слишком старым, и я отравилась этим пойлом. Где они его покупали?

Великан поднялся. Заросшее лицо было обращено куда-то вперёд, и Вероника тоже направила взор туда. В алом небе росло чёрное пятно.

Она!

В памяти ожила сцена из глубокого детства, о которой она начисто забыла: она сидит одна дома, смотрит «Ну, погоди!» по телевизору, и тут звон стекла заставляет её вскочить. Следующее воспоминание – большая чёрная птица, которая сидит на холодильнике. Она собралась зареветь, но тут ворона, не размыкая клюва, успокаивающе произнесла: «Не бойся». И страх ушёл, потому что этот голос принадлежал кому-то очень ей дорогому, родному и навсегда надёжному.

Ворона села на камень перед кучей плоти. Великан встал прямо – того и гляди, отвесит поклон. Ворона удостоила палача коротким взором, потом повернулась к пике. Два взгляда пересеклись.

Я говорила тебе, что вернусь.

Голос был по-прежнему знакомым и проникал в самое сердце.

«Кто ты?» – мысленно спросила Вероника.

Та, которая всегда искала тебя. И нашла.

«Я тебя не знаю, – в ней вспыхнул гнев. – Это ты втянула меня в этот ад!».

Ворона отвернулась и клюнула краешек кучи, извлекая кусок. Вероника поняла, что кричать на неё бесполезно.

«Что теперь будет?» – жалобно спросила она, глядя на пирующую её плотью птицу.

Мы дадим им то, что они так давно хотели. Они съедят тебя.

Ей показалось, что сейчас она выскользнет из пики и покатится по камню.

«Нет. Нет. Нет!».

Ворона продолжила клевать её мясо. Безликий палач стоял в стороне, склонив голову. Оба они потеряли к Веронике всякий интерес.

Порыв холодного ветра сбил прядь волос ей на лицо. Она хотела сдуть волосы в сторону, но губы не шевелились. А ветер тем временем усиливался, за считанные секунды превращаясь в настоящую бурю. Пещеры у подножия горы заревели – гигантские рты на воде обрели голоса. Алое небо пошло волнами, будто оно тоже было рекой.

Вместе с ветром появились тени.

Они слетались со всех сторон. Веронике не удалось понять, откуда они берутся. Сначала они выглядели лишь дымкой, лёгкой рябью в воздухе, но по мере их приближения дымка наливалась свинцом, и очертания теней становились более чёткими. На узких лицах образовались провалы, которые превратились в глазницы и беззубые рты. Лица менялись, расплываясь в гримасах, напоминая краску, выплеснутую на стену.

Десятки. Потом сотни. Орда стервятников, узревших добычу. Тени пикировали на вершину горы, слетались к её изувеченному телу.

Меня сожрут. Жестокая правда этой мысли заставила её выдавить из разорванного горла ещё одно отчаянное сипение.

Ветер выл над горизонтом, как безумный певец. Свет красного солнца померк, бессильный перед нашествием безымянных тварей. Первые из них уже жадно припали к тёплым кучам плоти, издавая влажные чавкающие звуки. Даже ворона, панически каркнув, выпустила свой кусок и улетела за поле её зрения. Веронике оставалось только смотреть на кровавый праздник.

Наша, шептались неименуемые существа. Наконец-то наша. Они глотали её мясо, грызли кости, сосали кишки и слизывали кровь, которая пролилась на скалу. Наша! Её тело давало им силы, они на глазах становились больше и плотнее. Возле малых куч толпились самые мелкие и блеклые из существ, в то время как средняя куча привлекала тварей, которые изначально выглядели крупнее. Казалось, что вокруг кровавых остовов елозят большие червяки. Кучи плоти неотвратимо таяли – и в конце концов от них остались только кровавые пятна, к которым припали существа, напоминая монахов во время молитвы. Всё остальное уже исчезло в их бесформенных ртах.

Убирайтесь, взмолилась Вероника. Непослушная прядь волос загораживала глаза. Вы съели меня, получили то, что хотели. Оставьте меня теперь в покое.

Но они не собирались уходить. Её охватил первобытный ужас, когда она увидела, что долговязые серые существа подбираются к пике.

Не смейте. Это единственное, что от меня осталось.

Они окружили её. Бездонные дыры ртов раскрылись. В них не было языков. В нос ударил тяжёлый запах мертвечины.

Вот и всё. Она обречённо закрыла глаза.

Но твари, похоже, уже насытились. Они прикладывались к её голове ртами и тут же отходили назад, уступая место другим. Скользкие прикосновения жгли холодом и жаром одновременно. Они пробовали её на вкус, как дегустаторы изысканных вин.

Да нет же, дошло вдруг до Вероники. Это поцелуи. Их благодарность за пиршество. Смрадное серое море колыхалось перед ней, десятки тварей одновременно помечали её своими губами. Где-то далеко она слышала смертельный вопль ветра. Может, он в обиде, что ему не удалось сожрать моё мясо и изгадить мою голову нежеланным поцелуем? Сознание стало гаснуть. Когда последнее существо впилось ртом в её лоб, Вероника уже почти ничего не соображала. Её перестало интересовать, что происходит рядом. В пустом промежутке между существованием и небытием она провисела какое-то время. Когда способность видеть и мыслить вернулась к ней, то она увидела, что твари скрючились, образовав широкий круг вокруг неё. Кажется, их мучили рвотные позывы.

Она возликовала. Да, дорогие мои, моя плоть – это яд. Наелись досыта? Пришло время расплачиваться. Как бы ей хотелось, чтобы они так и умерли, согнувшись в три погибели.

Они не умерли, но один за другим изрыгали из себя то, что съели. У кого-то изо рта выпала почка, испачканная в прозрачной слизи. Его сосед отхаркнул коленную чашу. Вокруг Вероники образовывалось багровое кольцо из оскверненного мяса и костей. Всё то, что раньше было ею.

Выдав свой обед обратно, серые существа рассеялись. Их силуэты таяли в воздухе, и с каждым исчезновением ветер сбавлял свой крик. Когда последняя тварь смачно выблевала половину большого пальца и пропала с широкой ухмылкой на кривом лице, на вершине горы опять воцарилась тишина.

Появилась ворона. Она важно шествовала вдоль кольца из плоти и слюны, как путевой обходчик, проверяющий, целы ли рельсы. Сделав полный круг, птица соизволила взглянуть на Веронику, которую уже ничто не могло удивить.

Они вернули не всё.

«Что это значит?».

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

«Да пусть подавятся», – она состроила рожу. Не хотелось смотреть на куски своего тела, испачканные в выделениях этих тварей. Может, когда-то это и была она сама, но она пробыла насаженной на пику достаточно долго, чтобы начать питать отвращение к этой куче мусора.

Ворона вышла за край кольца.

Они помазаны плотью. Отныне они будут знать тебя.

«Что дальше?».

Птица улетела. Вероника следила за ней, пока она не превратилась в пятнышко на бескрайнем небе, и покосилась на великана, который скромно стоял в сторонке.

«Кажется, мы снова остались вдвоём», – подумала она почти игриво.

Заросшее шерстью лицо не могло ничего выразить. Чудовище подошло к кольцу, присело на колени и начало неловко собирать части её тела грязными пальцами. Оно неуклюже скрепляло их между собой, и куски не распадались, когда оно отнимало от них свои ручища.

Он хочет вернуть моё тело. Собрать его из кусков, как головоломку.

Долго же ему придётся возиться.

Слабость одолела её. Веки стали тяжёлыми. Плеск волн внизу напоминал отзвуки колыбельной. Прежде чем шершавая тьма приняла её в свою власть, Вероника бросила последний взгляд вниз и увидела, как срастаются кости, заботливо приложенные друг к другу волосатыми руками гиганта.

 

Глава 8

 

Маленький пропеллер сел на ось, как влитой. Вероника с сомнением взвесила получившуюся конструкцию на ладони. Почти невесома – но поверить, что эта штука может взлететь…

– Что ж, проверим, – она зажала ось между ладонями. – Раз-два-три!

Ладони скользнули друг по другу, ось раскрутилась. Пропеллер издал приятное жужжание. Игрушка рывком поднялась вверх, потом зелёные лопасти остановили вращение, и она упала на одеяло.

– Невероятно, – Вероника покачала головой. – Я читала когда-то о подобной игрушке, но не верила, что она будет способна летать.

Юлька уже вовсю лакомилась своей половинкой шоколадного яйца.

– Мне больше нравились те игрушки, которые они клали внутрь, когда мы были маленькими, – сказала она. – Все эти гномики, динозаврики и куклы. А в новых «Киндерах» игрушки какие-то слишком мудрёные.

– Ну, в детстве и лимонад был слаще, – улыбнулась Вероника. Подняв ось с пропеллером, она положила его на тумбочку, заваленную пакетами с едой.

Каждый, кто навещал её, считал своим долгом принести ей поесть. Видимо, они слышали, что она исхудала во время полуторамесячной комы, и считали, что еда станет лучшим подарком. В итоге она была окружена шоколадками, кексами, рулетами и домашними пирожками. Отказаться Вероника не могла – люди ведь хотели сделать ей приятное – но, право дело, это становилось настоящей проблемой. К тому же её пищеварительные органы, как объяснил врач, после долгого бездействия не могли так сразу взять и вернуться в нормальный режим. Первые дни она питалась только жидкой манной кашей, потом перешла на перловку и соки. Теперь, когда прошло девять дней после пробуждения, она уже могла есть почти всё, но это не значило набивать брюхо до отказа.

Подсунуть ей «Киндер-сюрпризы» (и тут же без зазрения совести слопать половину из них) могла только Юлька. Это был её третий визит. Она снова поинтересовалась, когда же её выпустят на волю из «тюряги».

– Ещё пара дней, – ответила Вероника. – Ох уж эти бесконечные анализы. В меня чем только не кололи и тыкали… Пошлячка, – она толкнула Юльку в плечо, когда та захихикала. – Но вроде сказали, что я теперь в норме и могу идти на все четыре стороны.

– Ходить-то научилась?

Пока она лежала, мышцы ослабли. Когда Юлька пришла в первый раз, Вероника прихрамывала при ходьбе, опираясь на костыль. «Доктор Хаус», – тут же нарекла её подружка.

– Вполне. Если бы ты пришла не так поздно, мы могли бы сходить в оранжерею.

– Да я с радостью пришла бы раньше, но Вертюхина устроила подготовку к контрольной после пар. Жесть просто – нас в последнее время начали просто заваливать контрольными и коллоквиумами. Чувствую, сессия перед «экватором» будет жаркой. Кстати, Верка, ты ведь много тем пропустила. Как будешь наверстывать?

– Я что-нибудь придумаю, – рассеянно сказала она. Об учёбе думать не хотелось.

Поболтав ещё немного, Юлька посмотрела в окно и встрепенулась:

– Ой, уже темнеет. Мне пора, а то автобусы скоро перестанут ходить. Ну, ты уж поскорее выбирайся, мы все тебя ждём.

– Так уж и все? – усмехнулась она.

– Ага, особенно преподы – спят и видят, как будут тебя мучить по пропущенным темам.

Поцеловав Веронику в щёку, она выпорхнула из палаты. В комнате будто выключили свет. Юлька привносила в здешний тусклый, пропитанный хлоркой мир частичку той беззаботной жизни, которой жила. Её визиты были одной из немногочисленных отрад за последние дни.

Вероника заметила, что маленькая черноволосая девочка на дальней койке жадно смотрит на её тумбочку. Уловив её взгляд, она поспешно сделала вид, что изучает лампу на потолке. Улыбнувшись, Вероника подняла с тумбочки шоколадное яйцо:

– Хочешь?

Девочка нерешительно кивнула.

– Лови, – Вероника бросила «Киндер» через палату, и она искусно поймала его на лету:

– Спасибо!

Она смотрела, как девочка разворачивает фольгу и отправляет лакомство в рот. Её поселили тут четыре дня назад – по словам медбрата, в детском отделении кончились места. У девочки был бронхит. Весь первый день она проспала, хрипло кашляя через марлевую повязку. Лекарства сделали своё дело: сейчас ей стало гораздо лучше. По вечерам девочку навещал отец. Вчера он занёс ноутбук, и с тех пор малышка от него не отрывалась.

Мама тоже принесла Веронике её телефон, но она почти не выходила в интернет. Большую часть времени она проводила в койке, уставившись в стену или зарывшись лицом в подушку. Но сказать, что она ничем не занималась, было нельзя: когда Вероника очнулась после комы, темнота под веками перестала быть непроницаемой мглой. Теперь всё было иначе: когда она закрывала глаза, во тьме проступали тонкие подрагивающие линии. Сначала они были одинакового серого цвета, потом она научилась различать их оттенки. Линии колыхались, переплетались друг с другом и извивались, образуя узоры, как в калейдоскопе. Наблюдать за их игрой было по-своему увлекательно, но если слишком долго смотреть на них, то возникала тошнота.

И всё-таки Веронике нравилось смотреть на узоры. Они каким-то образом успокаивали её, заставляли чувствовать себя защищённой. Наверное, она видела их во время забытья – иначе почему они выглядят так знакомо? Да, эти колеблющиеся струны были в её горячечных видениях, но углубляться в эти воспоминания не хотелось. Они и так беспокоили её слишком часто.

Гора. Красное небо. Чёрная река. Человек без лица.

Пугающие образы были слишком реальными. Они воспринимались не как сон, а как истинные воспоминания – пусть о событиях очень далёких, но всё же происходивших на самом деле. Вероника почти слышала громовой плеск безумных волн и скрип своих костей, когда в них застревал топор. Это мучило её во сне и наяву, и лишь разноцветные узоры в темноте приглушали наваждение, погружая разум в глубокий тёмный водоём, куда образы не могли добраться.

Она опять зажмурилась. Линии проступили под веками, обрели краски, накладываясь друг на друга. Вероника следила за их игрой. Кажется, получался какой-то рисунок…

Ворона!

У неё перехватило дыхание. Гротескная фигура, сотканная из тонких нитей, просвечивала во тьме.

Не хватает куска печени, раздался голос из мглы.

Она открыла глаза и приняла сидячее положение. Сердце забилось учащенно.

Успокойся. Это был бред, вызванный болезнью и лекарствами, коими тебя накачали.

– … возмутительно! – раздалось в коридоре. – Молодой человек, вы умеете читать? Время для посещений – с десяти утра до двадцати ноль-ноль!

– Но я не мог подойти раньше, – второй голос казался Веронике знакомым. Шаги приближались к её палате. – У меня смена кончается только в половине восьмого.

– Это ваши проблемы. У нас тут распорядок.

– Я ненадолго, на пару слов. Всего-то на десять минут опоздал…

Дверь открылась. Первой в палату вошла очень сердитая медсестричка – её Вероника раньше не видела. Вслед за ней шёл Виталик.

– Ты? – от удивления она даже открыла рот.

В руке парень неловко держал маленький букетик из фиалок.

– Привет, – сказал он.

Медсестра посмотрела на него и вздохнула:

– Ломятся тут, как скоты… Ладно, десять минут, не больше. Будете дольше болтать – вызову охрану.

– Хорошо, – кивнул Виталик.

– И на будущее, в больницу не носят букеты с чётным числом цветов, – уничтожающе сказала медсестра и ушла в коридор.

Виталик посмотрел на букет в руке. Цветов в них было шесть штук.

– А я и не знал, – сказал он. – Но всё равно, это тебе…

Он подошёл к ней, и Веронике ничего не осталось, кроме как принять цветы. Черноволосая девочка следила за ними со своей койки.

– Зачем ты пришёл? – спросила Вероника, забыв поблагодарить за букет.

– Янка сказала мне, что ты очнулась, вот я и подумал, что нужно проведать тебя…

– Я же тебя даже не знаю.

– Но мы все были там, когда с тобой случилось… это. И мы привезли тебя сюда. Я переживал, – простодушно добавил парень. Кончики его ушей заметно порозовели. Это могло бы тронуть её, но только разозлило.

– Спасибо, конечно, что ты привёз меня в больницу, и что тебе небезразлично моё здоровье – это и правда очень мило. Но…

– Что? – спросил парень, когда она осеклась.

Фиалки благоухали в её руке, их приятный запах щекотал нос.

– Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне, – закончила она.

Он взглянул на неё с неподдельным удивлением:

– Почему?

Вероника посмотрела на простоватое лицо парня.

– Не сейчас, – соврала она. – Я ещё не отошла от всего, что случилось. Не хочу вспоминать тот вечер.

– Так давай не будем его вспоминать. Можно поговорить о других вещах.

Вероника едва не рассмеялась с горечью. Вот тебе и правило третьего свидания. Говорили ведь, что ни в коем случае нельзя спать с парнем в первый же совместный вечер. Только в третий, и то если он тебе действительно нравится. Поспешишь – и после бурной ночи больше его не увидишь.

Виталик, видимо, не знал об этом правиле.

– Тебе не кажется, что это странно? – напрямик спросила она.

– Ты о чём?

– Почему ты пришёл один? Где Назар? Где Костя?

– Не знаю, я с ними не созванивался. Да я их не очень-то хорошо и знаю. А они разве к тебе не заходили ещё?

– Нет.

– Жаль.

– Эти цветы… – она положила букет на тумбочку. – Все носят ко мне еду, и только ты пришёл с букетом…

– А тебе нужна еда? – загорелся Виталик. – Я могу…

– Нет, как раз еды мне хватает. Ради Бога, Виталик, ну что за школьный поступок? – она решила говорить без обиняков, раз уж он такой тугодум. – Да, мы с тобой переспали, но тогда я была здоровски пьяна. Теперь я хочу об этом забыть.

Он молчал.

– Только не обижайся, – сказала Вероника. – Ты классный парень, я уверена в этом. Но… понимаешь, я не хочу тебя видеть. Тот вечер кончился у меня довольно тяжело, и я предпочла бы забыть обо всём, что там было, пускай даже это не связано с моей болезнью.

– Хорошо, – глухо сказал Виталик. – Но, может, тогда потом созвонимся? Знаешь, когда ты выйдешь из больницы…

Боже, он и правда упёртый, как полено, вздохнула она.

– У меня есть парень.

Его лицо окаменело, ноздри вздулись. В этот миг Виталик напоминал быка, перед которым помахали красной тряпкой. На секунду Вероника даже испугалась, но упрямо повторила:

– Да, есть парень.

– Понятно, – сказал Виталик. – Парень, значит. Да, тогда это действительно глупо. Пока. Выздоравливай.

Развернувшись, он вышел из палаты.

Вероника втихаря посмотрела на соседок – ей не хотелось делать этот маленький скандальчик предметом сплетен. Но никто на них не обратил внимания. Валя, девушка на соседней койке, могла бы подслушать диалог, но она была в наушниках и читала книгу.

Чувствовала Вероника себя весьма паршиво, поэтому решила прогуляться. Надев тапочки, она вышла из палаты. Часы посещений кончились, людей было мало. Длинный белый коридор, освещённый кое-где подмигивающими люминесцентными лампами, наводил мысли о фильмах ужасов. Вероника решила сходить в туалет в конце коридора.

Жалко, конечно, парня. Много ли молодых людей пришли бы с цветами к девушке, с которой провели вместе пьяную ночь? Но чего Вероника сейчас хотела меньше всего, так это залезть в новые мутные отношения, как будто у неё не было других проблем. А в том, что отношения будут мутными, сомневаться не приходилось – с таким началом ожидать иного было глупо. К тому же Виталик явно не относился к «её» типу парней. Даже внешне он был полной противоположностью Максу.

А что я сделала бы, если бы не Виталик, а Макс пришёл ко мне с цветами?

В женском туалете никого не было. Тут недавно провели уборку, поэтому воздух пах дезинфектантом. Вероника зашла в кабинку, села на унитаз и устало закрыла глаза – и перед ней с готовностью закружилась буря из тонких линий. На этот раз они были зеленоватыми и быстро складывались в какой-то интерьер, полный прямоугольных углов. И в этом зелёном помещении находился человек, сотканный из подрагивающих линий.

Она открыла глаза. Это туалет.

Да. Теперь она была в этом уверена. Линии рисовали комнату, в которой она сейчас была – точнее, её копию, составленную из живых дрожащих линий в темноте. Только в реальном мире обзор загораживала дверца на защелке, а с закрытыми глазами Вероника видела туалет так, будто никакой дверцы перед ней не было.

Зато в «зелёном» туалете был ещё кто-то, кроме неё.

Затаив дыхание, она опустила веки. Вихрь линий сложился в картину. Контуры были узнаваемы – зелёное зеркало, зелёные стены, зелёная раковина. Всё дрожало, как пламя свечи на ветру.

Человек стоял слева от раковины. Лицо было размыто: линии на нём хаотично переплетались, словно художнику стало лень дорисовывать картину. Зато Вероника увидела, что у эфемерного посетителя туалета длинные зелёные волосы. Женщина.

– Эй, – осторожно окликнула она, не размыкая век.

Женщина обратила своё размытие лицо в сторону туалетной кабинки. Она нерешительно сделала шаг, и тут же из зеркала за её спиной выросли зелёные руки.

Страх обрушился на Веронику ледяным дождём. Она испугалась не женщины (хотя её безликость внушала тревогу) – источником страха были руки с кривыми зелёными пальцами, протянутые через зеркало. Они внушали отвращение. Вероника чувствовала, что призрачная женщина тоже боится их. Она шла к ней в поисках помощи; хотела, чтобы Вероника спасла её от хищных рук, которые удлинялись на глазах.

Но я не знаю, как помочь ей, в отчаянии подумала Вероника. Что мне делать?

Ей хотелось открыть глаза. Она знала, что снова увидит перед собой белую дверцу кабинки, и зелёные фантомы вмиг пропадут. Но тогда эти руки поймают женщину. Она обязана хотя бы попытаться помочь…

Вероника привстала с унитаза с закрытыми глазами – и вдруг полетела.

Это вышло самой собой, будто она скинула лишний груз в несколько тонн, тяготивший её всю жизнь. Точно мяч, брошенный умелой рукой, она устремилась вперёд, к женщине, и не смогла вовремя остановиться – пробив собой её живот, она вылетела из её спины и оказалась в опасной близости от извивающихся, как черви, рук. Её охватила паника. Сейчас зелёные пальцы схватят её и утащат в зеркало…

Левая рука потянулась к ней, и она клюнула её в ладонь.

Рука застыла. Она ощутила удивление и злость её обладателя.

Пошла вон, сказали ей без слов. Это не твоё дело. Она принадлежит мне.

Вероника снова клюнула зелёную ладонь, и та подалась назад.

Линии в зеркале затанцевали, образуя вытянутое нечеловеческое лицо. Рот был широко раскрыт, как горная пещера. Одна гримаса на лице сменяла другую. Вероника узнала эту тварь.

Ты жрал мои кости. Пил мою кровь. Лизал мои щеки. Ты помазан моей плотью. Ты ДОЛЖЕН мне. Я не дам тебе тронуть её.

Вместо слов из неё выходило карканье, но тварь поняла её. Рука дёрнулась, пытаясь поймать её, но она с легкостью отлетела в сторону. Линии превратились в зернистый хаос.

Кто-то постучал в дверцу кабинки.

– Эй! Что там у вас?

Вероника открыла глаза. Она не сразу поняла, что сидит на унитазе. Щеки пылали, руки были сжаты в кулак.

– Не мешайте! – рявкнула она, не успев скинуть воинственный настрой.

Стук прервался. По кафелю зашлепали мягкие тапочки.

– И нечего так орать, – отрезала женщина с той стороны. – Я просто беспокоилась. Ты что там, рожать собралась?

Веронике стало стыдно.

– Желудок замучил, – ответила она. – Не о чем беспокоиться.

– Ты уверена? Может, вызвать медсестру? Честно говоря, напугала ты меня своими стонами.

– Нет-нет, спасибо, не надо. Обычное расстройство желудка.

– М-да, кормят тут, конечно, отвратно…

Зашумела вода – женщина мыла руки. Вероника закрыла глаза, но ничего на этот раз не увидела. Линии исчезли. Оставалось надеяться, что она напугала тварь за зеркалом достаточно, чтобы она оставила призрачную женщину в покое.

Она привела себя в порядок, спустила воду и вышла из кабинки. Женщине у крана было около тридцати лет. Вероника раньше её в больнице не видела.

– Ну вот, теперь всё в порядке, – сказала она.

– Слава богу, – та подставила руки под сушилку. – Извини, если я напугала. С моими соседями по палате быстро становишься нервной. Трясусь каждый раз, как у кого-нибудь начинается приступ.

– А из какого вы отделения? – полюбопытствовала Вероника.

– Из онкологического.

Повисла пауза. Вероника не знала, что сказать. Сказать по правде, онкологическое отделение пугало её до смерти.

– А ты? – спросила женщина, не дождавшись от неё слов.

– Терапевтическое, восьмая палата. Меня Вероника зовут.

– А моё имя Лиля, – женщина, начавшая улыбаться ей, вдруг прищурилась. – С тобой точно всё в порядке?

– Ну да, – удивилась Вероника. – То есть, я же говорила, желудок…

– Нет, что-то не так, – она покачала головой. – Я, конечно, не врач, но думаю, тут дело не в желудке. Посмотрись в зеркало.

Вероника подошла к зеркалу медленно, подспудно опасаясь увидеть в нём не своё отражение, а длинное лицо зеленого монстра из видения. Но там стояла только русоволосая девушка с выступающими скулами. Сколько бы она ни ела, вес возвращался очень медленно – она до сих пор напоминала ходячий скелет.

Но женщина испугалась не её худобы. Глаза. Вот где была причина. Белки глаз Вероники налились яркой желтой краской.

 

Глава 9

 

Громкая музыка раздражала Веронику. Слова тонули в громоподобной какофонии – чтобы расслышать разговор подруг, приходилось перегибаться через весь столик. Вскоре она сдалась и, откинувшись на спинку стула, стала наслаждаться молочным коктейлем, потягивая её через соломинку. В мельтешении цветомузыки стакан в её руке попеременно выглядел то розовым, то голубым.

Карина Смирнова придвинулась к ней и взяла за локоть.

– Смотри, – она тайком указала пальцем. – Эти точно следят за нами.

Вероника посмотрела туда, куда она показывала. За столиком сидели три парня и оживлённо жестикулировали, увлечённые разговором. Им громкая музыка явно не мешала.

– Не принимай желаемое за действительное, – засмеялась она. – Никто на нас даже не смотрит, просто смирись.

Карина энергично покачала головой:

– Они притворяются. Только что пялились на нас, говорю я тебе.

– Если это правда, можешь быть спокойна – рано или поздно они к нам подойдут.

– Или, – Карина мечтательно посмотрела на парней, – мы могли бы сами сделать первый шаг…

– Это неприлично, милая. Ты сама это знаешь.

– В новогодний вечер могут быть и исключения. Это же время чудес, нет?

– Ну, если что, я в этих чудесах не участвую. Мне скоро уходить.

– Эй, о чём вы тут секретничаете? – с другой стороны к Веронике склонилась Нина.

– Верка собирается нас бросить, – обиженно заявила Карина.

– Что же ты так, – Нина вздохнула. – Могла бы посидеть хотя бы до одиннадцати. Вместе веселее.

Вероника осталась непреклонной:

– Буду торчать здесь до одиннадцати – значит, приду домой только за полчаса до Нового года. А кто будет маме помогать накрывать стол?

– Ну, тогда возвращайся к часу ночи, – предложила Карина. – Мы наверняка будем тут… если только эти красавчики в углу всё-таки не наберутся смелости.

– Какие ещё красавчики? – Нина проследила глазами за пальцем Карины и фыркнула. – Нужны они нам. Да ты даже не пытайся уговорить Верку вернуться. Гиблое дело. Ты её не знаешь – уж я-то со школьных времён намучилась пытаться затащить её на новогодние тусовки.

Электронное табло над танцполом вело обратный отсчёт. 01:33:22. Последние две цифры плавно менялись, делая Новый год ближе. Вероника допила молочный коктейль и поставила стакан на столик с мимолётным сожалением, что не может заказать некогда любимое ею «Землетрясение». С тех пор, как она выписалась из больницы со страшным диагнозом, ей приходилось строго следить за тем, что она ест и пьёт.

– А о чём эти двое сплетничают? – она кивнула на Юльку, которая говорила с ещё одной их общей одноклассницей Аней Кировой.

– Аня хочет бросить учёбу, – сказала Нина.

– Да ладно! – воскликнула Вероника. – С чего это вдруг? Она же, говорят, неплохо успевает, нет?

– Успевать-то успевает, но кто-то вбил ей в голову, что и без учёбы можно прекрасно обойтись. Говорит, что в ювелирной компании, куда её устроил дядя, она могла бы зарабатывать втрое больше, если бы не приходилось отвлекаться на учёбу.

Вероника вспомнила, что брат Аниной матери был крупным бизнесменом и часто мелькал по местному телевидению.

– И что она?

– А ты сама спроси у неё.

– Не хочу кричать на весь танцпол. Давай, рассказывай.

– В общем, она пока думает. Родители отговаривают, но сама Аня не прочь бы и бросить. Учёба ей наскучила.

– Но ведь два года всего осталось! Могла бы потерпеть чуток…

– Вот Юлька ей что-то подобное и втолковывает, – Нина положила в рот дольку лимона. – Хочешь поменяться со мной местами? Можете её вдвоём обрабатывать, так шансов на успех больше.

– Ну нет, – Юлька с младших классов тесно дружила с Аней, и ей не хотелось вмешиваться. А как поступила бы я, если бы кто-то мне предложил надёжную работу с хорошей зарплатой взамен образования, которое обесценивается с каждым годом? Музыка гремела битами, люди-силуэты на танцполе извивались, залитые разноцветным ливнем. Вероника встала из-за столика, и взоры подруг разом обратились на неё.

– Мне пора. Простите, девчонки. Мама ждёт.

– Домоседа, – проворчала Карина. Впрочем, при таком шумовом фоне её «ворчание» было больше похоже на крик. Вероника виновато развела руками:

– Ну, не обижайтесь. Зовите после праздников, ладно? С удовольствием с вами посижу – расскажете о своих новогодних приключениях.

На улице шёл снег, белые хлопья тихо кружились в темноте. Кажется, снегопад в этот день предвещает урожайный год, смутно вспомнила Вероника, но не была в этом уверена. После пьянящего шума и мелькания внутри клуба ночная улица выглядела застывшим фотокадром. Она огляделась в поисках такси. Их должно быть много сегодня ночью, когда тысячи людей спешат до звона курантов попасть на нужное место. Так и есть – на стоянке столпилась стая машин с опознавательными знаками в виде шахматных полей. На глазах Вероники из клуба со звонким смехом выбежала молодая пара и, не останавливаясь, нырнула в одну из них. Вероника улыбнулась, и из её рта вырвался парок – несмотря на снег, новогодняя ночь выдалась холодной.

– Улица Лермонтова, дом сто тридцать восемь, – произнесла она, когда водитель «Форд-Фокуса» опустил боковое стекло. Это был человек в возрасте с зачёсанными назад седыми волосами.

– Триста рублей.

– Что так дорого? – возмутилась она.

– Новогодняя ночь. Всё сегодня дорого, – флегматично ответил таксист.

Можно было идти к другим машинам в поисках дешёвой расценки, но торговаться Веронике не хотелось. Главное – скорее доехать. Мама наверняка уже ждёт её.

– Хорошо, – сказала она, открывая дверцу. – Поехали.

В салоне не было музыки, а водитель не пытался завязать дорожный разговор. Слышалось только поскрипывание трущихся о лобовое стекло дворников. Вероника увидела у руля зелёные циферки часов. Если верить им, то до Нового года осталось ровно семьдесят минут. Интересно, подумала она, куда поедет старик после того, как довезёт её? Отправится ли домой, чтобы встретить Новый год с семьёй? Или направит «Форд» назад в клуб и застанет волшебный момент, когда все числа на табло сменятся на нули, в попытке заработать очередные три сотни рублей?

Грустные мысли. Впрочем, под Новый год у неё всегда бывал подобный настрой. Может, это было связано с тем, что её отец погиб за несколько дней до Нового года. Она была слишком мала, чтобы помнить это, зато мама не забывала. Когда Вероника ещё ходила в садик, она даже ставила свечи в эти дни. Сейчас она этого не делала, но Вероника понимала, почему каждый раз, когда окна домов начинают сверкать огнями гирлянд, на маму находит хандра, которую она тщательно пытается скрыть.

В этом году причины грустить у Вероники были. Она пыталась не думать о них, но сложно не вспоминать события уходящего года, когда перед глазами зелёное табло навязчиво ведёт отсчёт секунд до конца очередного цикла природы. И, если честно, ничего хорошего эти триста шестьдесят пять дней ей не дали. Если бы Веронике предложили описать год в трёх словах, она выбрала бы такие: одиночество, ворона, печень.

Врачи говорили, что ей повезло: с теми сильными лекарствами, которыми её пичкали во время комы, её печень могла отказать совсем. Этого удалось избежать, но Вероника не могла забыть страшные дни, когда она лежала под капельницей в отдельной палате, обливаясь холодным потом и кусая губы из-за ноющей боли в животе. Когда ей удавалось вздремнуть, то во снах была ворона, которая восседала возле бесформенной кучи разделанных останков и говорила ей: Не хватает куска печени. После пробуждения ей на секунду-другую казалось, что всё произошедшее – жёлтые глаза, удивление и жалость на лице врача, перевод в другую палату и бесконечные уколы – всего лишь сон, но тут мелкий грызун опять впивался зубками ей в живот, и она скрежетала зубами, чтобы не заплакать.

У меня никогда не было проблем с печенью, думала она. И мои родители были здоровы. Я не могла заболеть. Это они – те твари из тени. Они забрали мою печень, и теперь я умру.

Она не умерла. Выписалась только через месяц в весьма плачевном виде – одна только потеря веса составила треть от её прежней массы. Ещё хуже ей стало, когда она узнала, что матери пришлось потратить почти все сбережения на чёрный день, чтобы купить ей дорогие лекарства для курса лечения. Но она жила, и ей сказали, что если она будет следить за собой и продолжит принимать таблетки, то может прожить до глубокой старости.

Машина остановилась.

 – Приехали, – объявил водитель. Вероника прильнула к окну, но мгла и снег не позволяли понять, где она находится. Понадеявшись на водителя, она расплатилась и вышла из машины. «Форд» тут же скрылся в ночи, на прощание обдав её струйкой сладковатого дыма.

Вероника пережила несколько неприятных секунд в мыслях, что водитель всё-таки ошибся адресом, прежде чем поняла, что он просто высадил её не с той стороны дома. С такого ракурса, да ещё ночью, дом выглядел совершенно чужим. Нужно было настоять, чтобы за такие-то деньги он отвёз меня до подъезда, запоздало сожалела она, огибая здание. Во дворе никого не было, но где-то в квартале люди веселились: вслед за восторженными криками на небо взвились цветные огни. Хлопки от взрывов доносились с запозданием.

Полгода назад она поднялась бы на третий этаж бегом, перепрыгивая через ступеньки. Сейчас Вероника шла медленно, прочно держась за перила. Не то чтобы ей не хватало сил, просто с некоторых пор на лестницах она вела себя крайне осторожно.

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

Может быть, потеря куска печени и не смертельна – но у Вероники было мало сомнений в том, что без позвоночника ей не выжить. Пока её спина была в порядке, но искушать судьбу не стоило.

Лариса открыла дверь, и целый букет знакомых с пеленок запахов хлынул в ноздри: апельсины, салат оливье, селёдка под шубой, оладьи с повидлом… Рацион новогоднего стола не менялся из года в год, как и весь ритуал празднования: это была та частичка их жизни, которая оставалась неподвластной бурям внешнего мира. Понимая это, Вероника никогда не рвалась нарушить устоявшие новогодние обычаи, даже в подростковые годы, когда подспудное бунтарство играло в крови.

Телевизор транслировал праздничный концерт. Вероника сполоснула лицо холодной водой в ванной и вошла в кухню. Мама заправляла салат из овощей майонезом.

– Я думала, ты будешь попозже, – сказала она.

– Ну, меня уговаривали, но в клубе сегодня скучновато.

– А раньше тебе нравилось, – улыбнулась Лариса. – Может, моя девочка наконец-то повзрослела?

– Нет, скорее, клубы стали хуже, – увидев на столе половину палки колбасы, Вероника взяла нож и стала нарезать её. – Ты же знаешь, я никогда не повзрослею. Вот – до сих пор обожаю отмечать Новый год с мамой.

Они посмеялись вместе и стали накрывать стол.

Час прошёл незаметно. На улице снег валил всё сильнее: когда в телевизоре раздались фанфары перед выступлением Президента, и они потушили свет в гостиной, Вероника увидела, что за окном разыгралась настоящая буря. Не повезло людям, которые застряли в этот час на улице, так и не добравшись до тех, кто их ждёт…

– Ну-ка, подержи, – Лариса дала Веронике палочку «бенгальского огня» и чиркнула спичкой. Это тоже была традиция – она брала начало с советских лет, когда в магазинах праздничная пиротехника была представлена только такими палочками.

Во тьме вспыхнула искра, которая быстро разгорелась, разбрызгивая ярко-жёлтые огоньки. Мама подожгла свою палочку, и они смотрели друг на друга в полутьме, нарушаемой весёлым потрескиванием огня. В телевизоре Президент говорил о достижениях страны за прошлый год и о надеждах на год грядущий.

– С Новым годом, мама, – сказала Вероника.

– С Новым годом, Верочка.

На лакированном столике рядом с телевизором блестели два бокала с холодным лимонадом. Они взяли их в руки и стали следить за экраном. Президент закончил поздравительную речь быстро, как всегда. Но Вероника помнила другого Президента – толстого, с зачесанными белыми волосами, который правил страной в её детские годы. Тот обычно говорил долго, и ей никак не удавалось различать его слова.

Президента сменила Спасская башня Кремля. Обе большие стрелки замерли почти вертикально – лишь острый глаз мог разглядеть, что длинная стрелка чуть наклонена влево. Бой часов гулко разносился над площадью, и Вероника стала считать число ударов. Пять. Семь. Десять. Двенадцать…

Грянул гимн. Они подняли бокалы и чокнулись.

– Пусть в этом году всё у нас будет хорошо, – сказала Лариса.

Красно-зелёное зарево окрасило окна – многие горожане вышли на улицы в полночь, чтобы пустить огни на ночное небо. Допивая лимонад, Вероника подошла к окну. Фейерверки прорывались сквозь снег, оставляя за собой зеленые хвосты. Их следы напомнили ей другие зелёные линии, которые тоже бороздили тьму под её веками. Она нахмурилась и отвернулась от окна. Гимн продолжал играть.

 

Они просидели до часу ночи, разговаривая в кухне. Мама рассказывала новые смешные истории о клиентах в парикмахерской, жаловалась на испортившуюся погоду и пересказывала последние эпизоды сериалов, которые она смотрела. Вероника, в свою очередь, выразила свой ужас по поводу предстоящей сессии – она корпела над учебниками, пока голова не переставала соображать, но догоняла сокурсников медленно. Многие преподаватели вошли в её положение и не стали сильно нагружать, но были и те, кто остались непреклонны.

– Нехорошие люди, – Лариса покачала головой. – Такое могло случиться с каждым, ты не виновата в своей беде.

– Ничего, – успокоила Вероника. – Не зря же я мучилась все эти ночи. Зато теперь я знаю почти всю программу. Думаю, экзамены я сдам, нужно только чуть-чуть везения.

– Когда же тебе дадут инвалидность? – посетовала мама. – Если у тебя будет справка, они должны будут давать поблажки.

Вероника сделала вид, что поглощена ковырянием в салате. Мысли о том, что её признают инвалидом, радости не приносили. Пособие и льготы – но взамен она навечно будет заклеймена как неполноценная. Странно было думать об этом. Она всегда была со своими сверстниками на равных, видела себя самой обычной девчонкой. Проклятая болезнь в мгновенье ока изменила всё. Спасибо хоть, что она не заразна, иначе сидеть бы ей и вовсе запертой в четырёх стенах.

После трапезы мать собралась немного посидеть перед телевизором, а Вероника отправилась в спальню. Её преследовало необычное ощущение пустоты в желудке. Она так привыкла наедаться до отвала в Новый год, а сегодня пришлось впервые контролировать свой жор: больной печени не понравился бы такой удар…

Телефон лежал на кровати, в нём были пять сообщений с поздравлениями. Чудо, что их доставили вовремя – сама-то Вероника знала, что творится с мобильными сетями в новогоднюю ночь, и отправляла поздравления загодя. Но её подружки не были столь дальновидными – в итоге перегруженная сеть доставляла их «полуночные» сообщения только в следующий день.

Накрывшись одеялом, Вероника стала просматривать поздравления. Юлька, Карина, Янка, Варя Певцова… и неизвестный номер.

«С Новым годом! Удачи! Витя».

Какой Витя? – стала недоумевать Вероника. Через минуту напряжённых размышлений она вспомнила о коренастом парне, который носил ей фиалки в больницу. Виталик.

Почему он не забыл про меня? Она укуталась в одеяло до подбородка и попыталась представить себе его лицо, но не смогла. Неудивительно, видела-то она его всего дважды, да и парень не то чтобы очень запоминающийся... Но очень настойчивый, как видно.

«Узнаю, кто из подруг засветила мой номер – убью», – мстительно подумала она и закрыла глаза. Во тьме проступали мягкие белые хлопья. Снег.

Пусть снег идёт. Пусть заметает всё, что было в этом году. Тогда станет лучше…

Сквозь снегопад проступило нечто серое. Скоро она поняла, что это их дом. Окна робко светились. Старая пятиэтажка выглядела такой одинокой и маленькой в этой снежной мгле. Где-то в одной из её комнат лежала она сама, ещё более мелкая и незначительная. Ей стало страшно.

Не нужно бояться. Это всего лишь сон. Спи. Плохой год кончился, завтра начнётся новая жизнь. Её уносило в этот холод, бесконечные заснеженные небеса развертывались перед ней, чёрные крылья замерзали в ночи, но страх медленно рассеивался.

Утром она не смогла встать с кровати.

 

Глава 10

 

Заказчик был непреклонен. Он не хотел отдавать аванс, хотя раньше был настроен более уступчиво. Условия были твёрдыми – сначала работа, только потом деньги.

«Так не пойдёт, – набрала Вероника на клавиатуре. – Я всегда работаю с авансом. Пятьдесят процентов. Никаких исключений».

В ожидании ответа она сделала глоток из стакана с чаем.

«Какая гарантия, что ты меня не кинешь?» – наконец, высветилось на мониторе.

«Я могу задать тот же вопрос вам. У меня, по крайней мере, есть какое-то портфолио, а вас я совсем не знаю. Ничто не мешает вам исчезнуть, как только я покажу вам готовую контрольную работу».

Заказчик, кажется, призадумался.

«Но что-то же должен я получить, прежде чем отдавать деньги. А вдруг ты напишешь какое-нибудь фуфло, а мне за это платить?».

Вероника вздохнула.

«Фуфла не будет – посмотрите на выполненные мной работы. Но если вы так настаиваете, то давайте сделаем так: я напишу сначала пять страниц и покажу вам. Не понравится – значит, всё. Нравится – вы перечисляете мне не пятьдесят, а семьдесят процентов оплаты, и я пишу контрольную дальше».

«Ну, ладно», – выдал заказчик через минуту.

«Завтра в это же время я покажу вам пять страниц».

«Договорились».

Закрыв окно диалога, Вероника ещё раз перечитала тему требуемой работы. «Бета-функция Эйлера». Даже не курсовая, а контрольная – с доступом в интернет дело на пару часов. Правда, деньги тоже соответствующие. Заказчик, видимо, студент младших курсов – на это указывали фривольная манера разговора и чрезмерно щепетильное отношение к оплате.

Вероника решила налить себе ещё один стакан чая. В последнее время это стало у неё настоящей зависимостью – она поглощала чай литрами не только во время работы, но и просто так. Хорошо, что ей удалось избавиться от пристрастия к кофе – он был слишком тяжел для печени.

Она взялась за подлокотники инвалидной коляски и направилась в кухню. Резина колёс мягко скрипела. Вероника уже так привыкла к этому звуку, что не могла представить своё перемещение без него. Ей иногда снились сны, где она мчалась на коляске с сумасшедшей скоростью, и в ушах стоял такой же скрип.

Но намного хуже были другие сны, в которых она ещё могла ходить. После них с утра ей хотелось удавиться. И это не всегда было только фигурой речи.

Поставив «Тефаль» кипятиться, Вероника стала ждать. Из приоткрытого окна доносились крики играющих внизу детей. Благоухание цветов в палисаднике просачивалось в дом, и она вдохнула этот аромат. Как бы ей хотелось сейчас быть на улице, бегать с этими детишками. Какой же домоседкой она раньше была – пинками не заставишь выйти за четыре стены. Вот уж воистину, что имеем – не храним, а потерявши…

Поджав губы, Вероника подъехала к подоконнику и закрыла окно. В комнате воцарилась тишина – только гудел чайник, нагревая воду.

Так лучше.

Она посмотрела на свои ноги. За полгода они стали рыхлыми и бесформенными, некогда стройная талия тоже расплылась. Сперва она пыталась как-то остановить это, голодала днями, несмотря на уговоры матери поесть. Потом она махнула рукой. Ничего уже было не вернуть.

Хуже всего было в первые месяцы. Вероника была в ужасе – с первого январского утра, когда она с трудом села на кровати и поняла, что ниже пояса тело перестало ей подчиняться. Глаза воспалились от слёз. Ей казалось, что она засмотрелась в кинотеатре на плохой фильм и до того погрузилась в действо, что забыла, что на самом деле она совсем другой человек, здоровый человек. Стоит только прикрыть глаза… хотя бы на секунду… и она поймёт, что всё понарошку. Но дни шли, а плёнка длинного фильма не кончалась, и она оставалась по-прежнему прикованной к постели. К ней приходили друзья и подруги – она велела матери выгнать их с порога, чтобы никто не видел её в таком состоянии. Они звонили – Вероника не брала трубку. Она ненавидела всех за то, что они толпятся над тем, во что она превратилась. Даже на маму кричала, за что сейчас ей было стыдно. Но Лариса ни разу не подняла голос на свою дочь – даже в самые чёрные дни.

Часто, находясь в ванной, Вероника засматривалась на бритвы для ног, что лежали в пластмассовом стаканчике. Лезвия манили её. Ведь всё просто – если треклятая киноплёнка не желает иметь конец, можно просто взять одну из этих бритв и оборвать её самостоятельно. Дождаться, когда мать отлучится, и сделать всё быстро. Говорят, это совсем не больно, если правильно сделать, а уж она найдёт хорошую инструкцию в интернете…

Должно быть, мама почувствовала её мысли, потому что скоро все лезвия пропали вместе с ножами в кухне и лекарствами в шкафу – они переместились на верхние полки гарнитура, куда Вероника без посторонней помощи не могла добраться. Она сделала вид, что ничего не заметила, и Лариса не затрагивала эту тему. Потом она всё-таки вернула ножи, чтобы она могла готовить еду в её отсутствие, но это было позже.

Через месяц на Веронику навалилась апатия. Она перестала жалеть себя и рыдать от отчаяния. Теперь она вообще ничего не чувствовала. Могла сидеть на коляске целыми днями, уставившись на выключённый телевизор или мягкую игрушку, которая сохранилась с прошлых лет. От слишком пристального взгляда в одну точку глаза ныли и слезились, но это её тоже не слишком беспокоило. Она представляла себя не как человека или живое существо – ей больше подходили слова «точка зрения». Пустое пространство, которое имело способность смотреть. Вероника не думала, не судила и уж тем более не страдала – она просто наблюдала. Когда мама растормашивала её на ужин, или когда врач настойчиво предлагал проглотить пилюли, на лбу Вероники появлялась вертикальная морщина, выражающая раздражение. Зачем они пристали ко мне, думала она. Я просто нахожусь тут, никому не мешаю. Ей хотелось попасть в глубокую пещеру, где нет людей и солнца. В полной темноте ей было бы хорошо – может, удалось бы в конце концов забыть о своём собственном существовании, и всё стало бы вообще замечательно.

Лариса наверняка пережила невыносимые дни, видя свою дочь в таком виде. Но она день за днём возилась с ней, разговаривала, мыла, кормила, помогала ходить в туалет. И понемногу Вероника стала выбираться.

Чайник вскипел, и красный огонек погас. Вероника набрала воды, бросила туда пакетик с чаем и положила стакан на подставку на подлокотнике коляски. Она научилась не наливать слишком много воды, иначе во время движения горячая жидкость расплескалась бы ей на бедро. Боли в ногах она не чувствовала, но кожа краснела от ожога.

Она вернулась к компьютеру. Контрольной по Эйлеру можно будет заняться вечером после ужина, а пока ей нужно было закончить большую курсовую работу по теории чисел. Заказчика звали Алексей, он жил в Москве. Тема была сложная, и преподаватели, по словам Алексея, были строгими. Но денег он предлагал немало. Вероника занималась этой курсовой всю последнюю неделю промеж других мелких работ, а сегодня планировала внести последние штрихи.

Она знала, что занимается не слишком благородным делом, за деньги помогая школьникам и студентам обманывать преподавателей. Но это пока было единственное, чем она могла зарабатывать. На мысль её навела Юлька: когда она только возвращалась к жизни, Вероника по телефону пожаловалась подруге, что её одолевает скука и что теперь она не может ничем помочь своей матери. Юлька вспомнила о некоем «приятеле приятеля», который немало зарабатывал в интернете, делая курсовые и дипломные работы за других.

К счастью Вероники, работы на математические темы оказались весьма востребованы – многим не давалась царица наук. Она работала через один из сайтов, предлагающих всем желающим подзаработать в Сети. Сначала у неё получалось не очень хорошо: заказчиков было мало, и большинство предлагали смешные деньги, и то после предоставления готовой работы. Она обожглась на этом пару раз – заказчики исчезали, прихватив с собой результаты её труда, и найти их не было возможности. Она подумывала забросить это дело, но со временем стала понимать, что хорошие отзывы и портфолио имеют первостепенное значение в интернете, кишащем мошенниками.

Она заметила любопытную закономерность – чем ниже была стоимость работы, тем более заносчивым и прижимистым был заказчик. По мере накопления хороших отзывов о ней (а Вероника полагала, что её работы были весьма качественными, ведь у неё была уйма времени для их шлифовки) заказчики сами выстраивались к ней в очередь, и цены уже не вызывали у неё горький смех. Сейчас она уже зарабатывала почти столько же, сколько её мать, и это было хорошим подспорьем в хозяйстве. Дела шли на поправку… по крайней мере, по этой части.

В остальном поводов для радости было мало. Болезнь поразила позвоночник за одну ночь. Врачи все как один твердили, что вылечиться она, в принципе, может, но Вероника видела на их лицах: Нет. Она давно распрощалась с иллюзиями по этому поводу. Никогда ей не подняться снова на ноги, никогда ей не быть снова здоровой.

Она часто вспоминала ворону и багровый закат на гигантской горе, вытянутые серые тени и зелёные линии. Но воспоминания уже стали бледными – за полгода ничего из этого не повторилось. Больше узоров в темноте Вероника не видела, сны её были обычными. Она иногда сомневалась, не придумала ли всё это сама – и лишь голос вороны, твердящий, что не хватает позвонка и куска печени, убеждал её, что это было правдой. Матери она ничего не говорила, ей и так досталось переживаний – её волосы стали седеть быстрее, чем раньше…

Вероника просидела за компьютером ещё три часа, внося последние изменения во внушительный семидесятистраничный труд. Ей самой получившаяся курсовая казалась сносной. Алексей сказал, что согласен на четвёрку, но в местном университете за такую работу легко можно было бы сорвать «отлично». Впрочем, кто знает, какие преподаватели там, в Москве…

Она сохранила завершённый документ и отъехала от компьютера, массируя пальцами виски. Из-за долгого сидения перед монитором немного гудела голова, зато её поддерживало чувство выполненного долга. Завтра она получит свою оплату, и вскоре молодой человек, которого она даже не видела, увидит хорошую оценку в зачетке. Правда, заслуженную ли…

Головокружение усилилось. Когда она наклонилась вперёд в коляске, чтобы опереться о подлокотники, на бедро закапала кровь.

Вероника поднесла палец к лицу. Кровь её напугала – с тем здоровьем, что осталось у неё, любая мелочь могла стать очень плохим знаком. Кровь шла из носа, и довольно обильно – пока Вероника докатила коляску до шкафа, алая струйка стала капать с подбородка на блузку. Ну вот, одежда испорчена. Она заткнула ноздри ватой и замерла, запрокинув голову.

А ведь это не в первый раз.

Это правда – так же неожиданно кровь пошла из носа на улице, когда она сидела с Юлькой на скверике. Ей пришлось пойти домой, и на остановке она увидела… увидела…

Тени. Те, что превратили меня в калеку.

Ужас полоснул разум, как нож. Вероника застыла, так и не вернув голову в нормальное положение.

– Не может быть, – хрипло сказала она.

Она прислушалась. В квартире было тихо. Никаких шорохов в прихожей. Никаких бормотаний.

Но они были рядом.  Вероника знала. Они были недалеко, и они приближались.

На миг навалилось безразличное оцепенение – пусть приходят и убивают, какая теперь разница? С тем бледным подобием жизни, которая есть у неё теперь, смерть не будет намного хуже. А тени будут приходить к ней вновь и вновь, даже если ей и на этот раз удастся ускользнуть от них. Так зачем сопротивляться?

Вероника вздрогнула, сбрасывая апатию.

– Ну уж нет, – она направила коляску на кухню, туда, где было светлее. Кровь перестала идти, но она не стала вынимать вату из носа – было не до того. С каждой секундой бестелесные твари были ближе. Ей нужно было быстро сосредоточиться, чтобы дать им отпор.

В прошлый раз она хваталась за нож, но ещё тогда понимала, что вряд ли сможет нанести им вред незваным пришельцам. Сейчас она не стала тратить время на подобные глупости – просто закрыла глаза, как бы ей ни было страшно окунуться в темноту.

Ну же.

Линии в пустоте не спешили появляться. Вероника даже прикусила язык от напряжения. Наконец, что-то замелькало под веками – какая-то хаотическая серая мешанина. С большим трудом Вероника разглядела в этой кашице углы и рамку окна. Они теряли свои очертания, норовя расплыться, но Веронике пока удавалось удерживать видение, собрав всю волю в кулак.

Тварь была внизу, на улице. Вероника видела его продолговатый силуэт сквозь стену кухни, которая превратилась в серый дрожащий прямоугольник. Он был всего один. Уродливое длинное лицо было обращено к ней и строило смутные гримасы.

Открыв глаза, Вероника подъехала ближе к окну. Наклонившись вперёд, она уперлась локтями о подоконник и толкнула себя вверх, рискуя опрокинуться вместе с коляской. Но зато она увидела – тварь была там на самом деле. Длинная и тощая, она стояла на детской площадке и наблюдала за Вероникой. Детей на площадке уже не было – может, они почувствовали его присутствие и разбежались по домам?

Чего он ждёт?

Вероника боязливо оглянулась. Что, если эта тварь – лишь отвлекающий маневр? Пока она заглядывается на неё, из стены за спиной бесшумно выползут десятки таких же…

В комнате было спокойно. Её взгляд упал на часы. Десять минут восьмого, значит, скоро мама придёт из работы…

Вероника вдруг покрылась холодным потом. Мама пройдёт через детскую площадку, ведь это её обычный маршрут. И там её будет подстерегать серый призрак.

Вот оно что. Им не удалось забрать её к себе, пришлось довольствоваться печенкой и позвонком – и потому они решили переключиться на её мать.

Вероника вспомнила, как она превратилась в ворону и вылетела из тела в туалетной комнате больницы. Тогда тварь за зеркалом испугалась – её страх был почти осязаемым. Правда, Вероника не знала, удалось ли ей спасти от неё ту женщину, которая пришла к ней в поисках защиты. Может, визит в реанимационное отделение или морг дал бы ответ на этот вопрос, но кто бы её пустил?

Если я смогла спровадить одного из них, то смогу это сделать и сейчас.

Прижав ладони к глазам, она пыталась вызвать к жизни зелёные линии. Без них ничего не выйдет. Но узоры оставались смазанными и серыми, и как бы Вероника ни старалась их увидеть, она всё равно была заперта в немощном искалеченном теле. Зато она почувствовала ухмылку голодной тени на детской площадке. Тварь смеялась над её беспомощностью.

Она развернула коляску. Ключи от двери висели на стене прихожей – ей пришлось приподняться на коляске, чтобы достать их. Костыли стояли тут же, совсем новые: Вероника ещё не очень хорошо умела пользоваться ими. Но сегодня придётся научиться – на коляске по лестнице не спустишься…

Вероника на костылях вышла на лестничную площадку. Безвольные ноги волочились по грязному полу. Не заперев дверь, она подошла к ступенькам.

Она не раз спускалась по лестнице на костылях, но тогда её поддерживала мать – и то спуск превращался в сплошное мученье. Особенно плохо ей становилось, когда мимо проходили соседи, тихо здороваясь и бросая в её сторону сочувствующие взгляды. А сейчас она была одна.

Навалившись боком на перила и кое-как переставляя костыли со ступеньки на ступеньку, Вероника преодолела четыре из них. На пятой ступеньке левый костыль соскользнул с края, и она упала. Грохот в подъезде отозвался эхом.

Не смейте выглядывать, зло подумала Вероника, лёжа на животе. Даже не думайте открывать двери своих квартир и начинать ахи-вздохи.

Падение было почти безболезненным – больше всего, наверное, досталось самим ногам, но они ничего не чувствовали. Она поползла вниз на локтях, пытаясь сдуть волосы, которые упала на лицо, как и тогда, на вершине горы.

«Мне нужно попасть вниз, – напоминала она себе, когда начинала думать, что её силы на исходе. – Скорее. Скорее. Пока мама не пришла…».

Слава богу, никто не вышел из квартиры и не увидел её мучения. Зато на площадке второго этажа она увидела храпящего в углу бомжа. От него разило, как от помойки. Лариса рассказывала, что он облюбовал их подъезд в последнюю неделю, даром что жильцы ежедневно выставляли «гостя» на улицу: домофона в подъезде не было, и ничто не мешало бомжу возвращаться.

Вероника проползла мимо него, стиснув зубы. Сползая на первый этаж, она услышала, как храп прервался, и оглянулась. Покрасневшие глаза с дряблыми мешками под ними без выражения смотрели на неё. Потом бомж хрипло кашлянул, отвернулся к стене и стал снова сипеть горлом.

Когда Вероника добралась до входной двери, она вся обливалась потом. Локти онемели, а одежда собрала всю пыль и грязь со ступенек. Одышка мучила её; хотелось уткнуться лбом в холодный пол и отдохнуть хотя бы минутку. Но она упрямо толкнула дверь рукой и вылезла на крыльцо.

Солнечный свет и синева неба ослепили её после сумрака, который был в доме. На деревьях чирикали птицы. Вероника подняла голову. Вот она, призрачная тварь, маячит возле песочницы в сорока шагах от неё. Во дворе никого не было – странно для погожего летнего вечера. Но сейчас это было ей на руку. Вероника положила руки на первую ступеньку крыльца…

… и увидела, как из-за ржавых гаражей выходит мама.

Нет, нет, нет, только не сейчас!

Тварь плавно сдвинулась с места навстречу Ларисе.

– Стой! – закричала Вероника, позабыв обо всём. – Не смей её трогать!

Мама остановилась, услышав крик, посмотрела по сторонам… и увидела Веронику, лежащую на крыльце подъезда, извалявшись в грязи. Она вскрикнула и побежала вперёд, навстречу ждущей её твари.

Перед глазами Вероники всё поплыло. Она закричала что-то ещё и попыталась встать на ноги, совсем забыв о своей хвори; мама тоже кричала, размахивая сумкой; и даже тварь издала тонкий звук, напоминающий крысиный попискивание. Она увидела, как тень, как в замедленной съемке, припала бесформенным ртом к темени матери. Напоминает клеща, рассеянно подумала она. Тварь парила над Ларисой маленькой грозовой тучей, и череп женщины вдруг вмялся внутрь, как резиновый мяч, из которого стали спускать воздух. Бег Ларисы замедлился, затем она остановилась на краю площадки. Ей нужно было только перешагнуть невысокое ограждение, а она замерла с поднятой ногой, и сумка дрожала в её руке.

Потом она упала.

И даже тогда тень не отцепилась от неё – она потянулась вслед, теряя последние человеческие черты. Вероника с отвращением поняла, что это большое насекомое, напоминающее навозного жука. Оно намертво присосалось к её матери и вытягивало остатки жизни из неё. Ноги Ларисы в спазмах бились об асфальт, с каждым разом всё слабее.

Вероника поднялась вверх – это оказалось неожиданно легко, может быть, из-за того, что грудь её перестала вздыматься, а жёлтое солнечное сияние сменилось призрачным зелёным отсветом. Она устремилась в умирающей матери. Склонившись над ней, она схватилась за жука. Тот противно пищал; на его жёсткой спинке Вероника увидела узор в виде вытянутого лица. Жук сопротивлялся, но она была сильнее. Когда она оторвала его от головы матери, раздался влажный хруст, и из жука выплеснулась густая бело-зелёная жидкость. В порыве отвращения Вероника сжала ладонь в кулак, и жук внезапно рассыпался в её руке зелёным песком. Но даже превращаясь в прах, он продолжал мерзко пищать. Когда тварь смолкла, она увидела, что жук был не таким большим, каким казался – так, всего-то крохотный навозный жучок. И её собственная рука тоже выглядела странно – лишенная пальцев, тонкая и чёрная…

Птичья.

Вероника посмотрела на маму. Она лежала там, где упала, лицом вниз. Ноги перестали дёргаться.

Это всё? Я опоздала?

Она возвела глаза к зелёному солнцу, сотканному из миллионов тончайших нитей, и отчаянно каркнула. Если мама умерла, нет смысла жить и ей. Вероника взмыла вверх, хлопая крыльями. Вверх, вверх – в это зернистое зелёное небо, там сложить крылья и упасть камнем вниз, разбиться насмерть!

Но изумрудный огонь светила ослепил её, и она затерялась в сияющих лабиринтах. Где она? Что она делает? Кто она?

– Она дышит, – сказал кто-то.

Она лежала на крыльце, и над ней склонился человек в пиджаке. С такого ракурса он казался ненормально высоким – почти великан.

– Ты меня слышишь? – спросил человек.

Вероника кивнула.

– Всё хорошо. Мы позвонили в «скорую». Лежи, не двигайся.

– Моя мама… – она попыталась поднять голову.

– За ней уже ухаживают. Не волнуйся за неё.

Ей хотелось видеть маму, взять её за руку, но она слишком ослабла, чтобы двигаться. Где-то выли сирены «скорой помощи», и этот звук успокаивал.

– Я раздавила жука, – прошептала она.

– Что? – человек в пиджаке нахмурился.

– Это был жук, – Вероника облизнула пересохшие губы. – Я убила его. С мамой всё будет хорошо.

Но что, если в следующий раз на неё нападёт кто-то пострашнее?

Вероника не знала ответа. Поэтому она предпочла пока об этом не думать и стала смотреть на глубокое синее небо, которое недавно пылало над ней плавленой зеленью.

 

Глава 11

 

На западе собирались тучи. Вечером будет дождь, думала Вероника, глядя на них. Но пока они были далеко, и августовская жара палила во всю мощь. Сиди Вероника с непокрытой головой, она как пить дать заработала бы солнечный удар – однако лёгкая розовая шляпа с широкими полями укрывала её от солнца, и она чувствовала себя вполне комфортно. Убивала она время тем, что читала очередной детективчик Дарьи Донцовой. Время от времени, когда чтение становилось скучным, она клала книгу на колени и смотрела на фонтан, возле которого резвилась компания детей. Кое-кто из ребятишек бросал любопытный взгляд на девушку в инвалидной коляске, но они быстро теряли интерес к ней.

Когда мама хотела в первый раз предложила привезти её на эту маленькую площадь, Вероника воспротивилась – ей казалось, что стоит показаться на людях, как все тут же сбегутся насмехаться над её увечьем, – но потом, когда она поняла, что тут никому до неё нет дела, ей понравилось проводить время на свежем воздухе. Всё лучше, чем изнемогать взаперти в такую духоту.

Она бывала не одна на площади. У фонтана стояли скамьи, одну-две из которых всегда занимали молодые пары. Были и пожилые люди, которые обычно сидели поодиночке. Сегодня Вероника насчитала на скамьях две парочки (одна из них была довольно экстравагантной – девушка с длинными розовыми волосами и парень с «ирокезом» на голове, оба едва ли вышли из школьного возраста) и одну старушку в белом платье, которая кормила птиц у фонтана. Из открытого окна соседнего дома доносилась танцевальная музыка, утопающая в звуке моторов; машины ползли медленным плотным потоком, так как улицы в этой части города были узкими.

Уходя, мама спрашивала её, не хочет ли она посидеть на скамье, поближе к фонтану.  Вероника отказалась – она успела привыкнуть к «своему» месту у берёзовой аллеи. К тому же по прихоти ветра скамейки иногда обливало брызгами из фонтана. Если иные могли пересесть или отойти, то Веронике пришлось бы терпеть сырость до возвращения матери.

Перелистывая книгу, она заметила, что на площади появился ещё один человек. Сначала она думала, что это очередной ребёнок, который пришёл баловаться у фонтана. Но когда он подошёл ближе, Вероника увидела, что его голова непропорционально велика для тела (как у новорождённого, пришло ей в голову). Человечек был одет в цветастую летнюю рубашку и джинсы. Он шёл прямо к ней. Вероника в этом не сомневалась, ибо в этом уголке площади, кроме неё, никого не было.

Ей стало тревожно. Отложив книгу, она выпрямилась и стала смотреть на человека из-за тёмных стекол солнцезащитных очков. Увидев, что она обратила на него внимание, человечек приветливо улыбнулся. Вероника не смогла на глаз определить его возраст, но он был уже не молод.

– Здравствуйте, барышня! – весело сказал человек. – Хорошая сегодня погода стоит, не так ли?

– Да, приятная, – осторожно согласилась Вероника. Люди на площади стали оглядываться на карлика и шептаться друг с другом. Впрочем, тот наверняка давно привык к такому, и продолжал говорить, как ни в чём не бывало:

– Могу ли я узнать имя красавицы?

Ей не понравилась его фривольность:

– Если уж на то пошло, вы подошли ко мне первый.

– Ох, тысяча извинений. Правила хорошего тона – не мой конёк. Меня зовут Игорь. Мои друзья за глаза обычно кличут меня Малышом Игорем. Не так сложно догадаться, почему, – карлик улыбнулся.

– Вероника Лазарева.

– Прекрасное имя! «Победоносная» – вот что оно означает.

– Да, я знаю, – сухо сказала она.

Игорь приложил ладонь ко лбу и окинул взором площадь. Большая мускулистая рука на фоне маленького тела смотрелась сюрреалистично.

 – Вы не против, Вероника, если мы подойдём ближе к фонтану? Я тут сто лет не бывал, хочется посидеть на скамейках, пока мы будем болтать. К тому же – продолжая тему хороших манер, – не принято стоять во время разговора с дамой, когда она сидит…

– По-моему, там было как раз наоборот, – заметила Вероника. – Позвольте, а о чём вы хотите поговорить со мной?

– О, уверен, у нас найдутся общие темы, – карлик бесцеремонно зашёл за коляску и сдвинул её с места. – Мне говорили, что вы весьма необычная девушка. А я, так сказать, люблю говорить с необычными людьми. Я и сам не вполне заурядный, как вы могли заметить, – он засмеялся.

Вероника совсем запуталась. В ней боролись два побуждения – схватиться за колёса, остановить коляску и прогнать наглого лилипута вон, либо поддаться любопытству. Поколебавшись, она выбрала второе. Карлик не выглядел сколько-либо опасным или безумным.

– Кто вам обо мне говорил? – спросила она.

– Ваша матушка, Лариса Ивановна. Удивительная женщина, а как готовить умеет! Таких вкусных голубцов, как у неё, я не пробовал с детства.

– Вы знаете мою мать?

– Ну, сказать, что мы давние друзья, было бы преувеличением. Я познакомился с ней три дня назад. Она сама мне позвонила – одна из моих подруг дала ей мой номер. Мы поговорили, и я не смог ей отказать во встрече. Вчера она нанесла мне визит с гостинцем в виде голубцов. Объедение!..

Мама позавчера и правда готовила голубцы. Вероника не знала, что и сказать. Это она устроила ей встречу с карликом? Но зачем, какой смысл?

Пока она пыталась разобраться с мыслями, Игорь подкатил коляску к одной из пустых скамеек и сел рядом с Вероникой. Белобрысый мальчонка, забравшись на балюстраду фонтана, глазел на них. Поймав его взгляд, карлик улыбнулся и помахал рукой. Мальчик неуверенно поднял руку в ответ, потом спрыгнул на землю и убежал – наверное, звать друзей, чтобы они тоже могли полюбоваться на диковинку.

– Умиляет, когда дети смотрят на меня, – сказал Игорь. – Они приходят в искреннее замешательство и не пытаются это скрыть. Пялятся на чудо-юдо, показывают пальцем, говорят родителям. А взрослые – эти изо всех сил стараются не подать виду, что вообще меня замечают, но стоит отвернуться, так пожирают тебя взглядом, ухмыляются и толкают друг друга в бока. По мне, так это куда неприятнее.

Вероника пропустила его разглагольствования мимо ушей. Когда первоначальный шок прошёл, в ней начала пробуждаться злость. Какое право имела мама за её спиной устраивать ей встречи с какими-то непонятными типами?

– Что она вам сказала? – спросила она, глядя на Игоря.

Карлик повернулся к ней. Глаза у него были тёмными, глубокими, завораживающими. О таких говорят «магнетические». Впрочем, Вероника ни на какой магнетизм поддаваться не собиралась.

– Она считает, что у вас есть дар.

Ну, конечно. Вероника кисло улыбнулась. С тех пор, как мама пережила второй инсульт, она просто помешалась на этой идее. И, честно говоря, это раздражало. Если во время болезни и депрессии она лелеяла Веронику, как всякая мать – своего ребёнка, то после того дня отношение Ларисы к дочери изменилось. Теперь она благоговела перед ней. Может быть, даже боялась. Это было неприятно.

– А вы, значит, председатель местного клуба экстрасенсов?

Игорь не обиделся:

– Ну, клуб не клуб, но в жизни я повидал немало необычных людей. И некоторые из них были намного более странными, чем я сам, – он демонстративно провёл рукой по темени, намекая на свой рост. Смотрелся он в этот момент весьма комично, но Вероника не улыбнулась.

– И кто, например? – иронично спросила она.

– Например, вы.

Вероника сняла солнцезащитные очки и зажмурилась от яркого света.

– Так, послушайте, – сказала она. – Я понятия не имею, что вы за человек и что там наговорила моя мать, но не стоит принимать её слова за чистую монету. Видите ли, я не всегда была такой, какая я сейчас. Ещё недавно я была здорова, и это всё случилось очень быстро… Это был сильный удар для матери, вот она и вбила себе в голову странные мысли, чтобы оправдать мой недуг. Будто бы я могу исцелять людей, и всё такое…

– Она сказала, что вы исцелили её саму.

– Это был инсульт. Её спасли врачи.

– Но ведь это ложь, Вероника, и вы это знаете.

Она поджала губы:

– Вы пользуетесь тем, что я не могу встать и уйти. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я не хочу с вами разговаривать.

Карлик остался на месте, однако на некоторое время замолчал. Они просидели несколько минут, не глядя друг на друга. Кромка неба стала совсем чёрной, и высящиеся на её фоне далёкие девятиэтажки выглядели, как нарисованные мелом на школьной доске.

Наконец, Игорь заговорил опять:

– Любите ходить в кино?

Вероника молчала.

– Не бойтесь, я не собираюсь пригласить вас на свидание, – он облокотился о край скамейки. – Я сам очень люблю кино. Ещё когда у нас в городе был только один экран в «Советском», я каждую неделю тратил карманные деньги на билеты. Потом, когда стали показывать американские фильмы, и вовсе перестал выходить из кинозала.

Он опустил взгляд на книжку в цветастой обложке в руках Вероники.

– Вижу, увлекаетесь детективами. Значит, поймёте, о чём я сейчас буду говорить. Однажды я попал на один фильм про молодого сыщика, который был очень талантлив в своём деле – этакий Шерлок Холмс нашего времени. Он умел замечать следы, оставленные преступниками. После каждого, пусть даже самого гениального, злодеяния остаются следы, но часто их сложно заметить – взъерошенная ворсинка ковра, пятно на полу, передвинутая на миллиметр мебель… У этого человека была уникальная наблюдательность, и он раскрывал преступления один за другим. В конце фильма его, правда, убили. Но я ходил на это кино не меньше пяти раз.

О чём он болтает?

– Этот сыщик мне напоминал меня самого, – сказал карлик. – Нет, рост у него был нормальный, но у него имелся такой дар – видеть тайные следы, которые другие люди не замечают. Так и со мной. Все другие дары оставляют после себя след, который отпечатывается на тех, кто с ними связан. Ну, как если бы кто-то ворвался в старый чердак и потрогал там вещи, оставив разводы на пыльных поверхностях. Ты их не видишь. А я вижу. Это то, что я умею. Немного – но это всё, что мне дано.

Мальчик, как и ожидала Вероника, вернулся с друзьями. Они встали на почтительном расстоянии. Маленький человечек не преминул снова помахать им рукой, и мальчишки загоготали.

– Вот почему я не положил трубку, когда ваша мать позвонила мне. Такого чёткого следа мне давно не доводилось видеть… чувствовать, если точнее. Он был на ней – ясное послесвечение, знак того, что её недавно коснулся дар. И поэтому я не усомнился ни на секунду, когда Лариса Ивановна сказала, что дочь исцелила её. Сейчас, увидев вас собственными глазами, я уверен в этом ещё больше.

– На что это похоже? – тихо спросила Вероника. – Как вы видите след?

– Всякий раз по-разному. Хотя природа всех даров, по-моему, одна и та же, их проявления могут сильно различаться. В вашем случае это похоже на тёмно-зелёное свечение, исходящее от вас.

Зелёный свет. Зелёные линии.

– И что это значит?

– Вот хоть убей, не знаю, – Игорь покачал головой.

– И в чём тогда смысл? Вы приходите ко мне и говорите, что у меня какой-то там дар, а сами не можете даже объяснить, в чём он заключается?

– Эй-эй, гражданка, умерьте пыл, – карлик с улыбкой вскинул руки. – Я же не индейский шаман, у которого есть ответы на все вопросы. На самом деле, мой собственный дар, пожалуй, самый бесполезный. Я часто чувствую себя так, будто мне разрешили войти в величайший дворец на свете, но строго-настрого сказали: дальше прихожей – ни-ни! А вот у тебя, как мне кажется, есть хорошие шансы продвинуться куда дальше вглубь этого строения…

– Что мне тогда делать?

– Ну, тут уж тебе решать. Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему, но, по крайней мере, они знали. На самом деле, они знали это задолго до того, как я им это говорил, но разговор со мной помогал им понять, что они не сошли с ума.

– И много ли таких счастливчиков? – спросила Вероника.

– На дороге не валяются. В последний раз серьёзный разговор у меня был полтора года назад. Очаровательный молодой человек, мучимый головными болями. Он уже готов был сдаться, когда я к нему пришёл. Дар у него был, конечно, мощнейший. Разговор со мной придал ему сил. Но тут видишь, какое дело – в той или иной степени я вижу след почти в каждом человеке, но это тусклое, почти неразличимое сияние. У смертельно больных людей оно усиливается, не знаю, почему. А таких, как ты… чтобы один взгляд – и всё стало ясно… таких людей мало.

Наверное, я должна чувствовать себя польщённой, подумала Вероника. И откуда тогда это мерзкое ощущение? Она положила руки на колени:

– Что ж, большое вам спасибо за этот разговор. Я подумаю над тем, что вы мне сказали.

Карлик покачал головой:

– Как-то уж слишком официально. Я же вам не лекцию читаю. Вижу, я вас не убедил.

– В чём? – Вероника повернулась в его сторону всем корпусом. – В чём вы хотели меня убедить? В том, что я не напрасно стала инвалидом, и во всём этом имеется какой-то великий сокровенный смысл? Что мне следует не проклинать судьбу, а благодарить её на коленях за то, что мне обломилось такое счастье? Чего вы хотели добиться?

Похоже, она сказала это слишком громко. Мальчишки, которые всё это время как бы невзначай подбирались к ним, встрепенулись и отбежали назад, и даже неформалы отвлеклись от своих поцелуев и стали глазеть на них накрашенными тушью глазами.

Игорь ответил не сразу:

– У всякой монеты две стороны. И дар не исключение. Те, у кого он есть, обычно имеют вескую причину быть недовольными тем, что сделала с ними природа… Взять хотя бы меня. Я не просился стать недочеловеком, как не хотел способности видеть отблески свечения в людях. Но это то, что у меня есть, и я с этим живу. Тебе тоже нужно решить, как поступать с тем, что имеешь ты. Вот и всё.

Он легко спрыгнул со скамейки вниз – Вероника только сейчас обратила внимание, что его короткие ножки не дотягивались до земли.

– Ваша матушка знает, как связаться со мной, – сказал карлик. – Если захотите как-нибудь потом поговорить со мной, я буду рад. Да и голубцов хороших в наше время нечасто съешь.

Вряд ли тебе ещё доведётся отведать маминой стряпни, подумала Вероника, но вслух из учтивости сказала:

– Спасибо вам. Но я как-нибудь сама справлюсь.

– А что ещё вам остаётся? – Игорь пожал плечами и отвернулся, чтобы уйти. В своей разноцветной рубашке, возле летнего фонтана, маленький человечек смотрелся, будто сошедший с гротескного масляного полотна.

Когда он дошёл до фонтана, Вероника неожиданно для себя спросила:

– А как сейчас живёт тот парень?

Игорь обернулся и вопросительно поднял густые брови.

– Вы сказали, у него болела голова, – пояснила Вероника. – Что он с этим в итоге сделал? Теперь-то его боль не мучает?

– О, это вряд ли. Он умер, – карлик поджал губы. – Говорят, повесился через два месяца после нашего разговора… Кстати, утром я узнал, что в нашем городе на прошлой неделе открылся «Макдональдс». По-моему, где-то в этом райончике. Не подскажешь, где? Всегда мечтал побывать в настоящей американской закусочной.

Нашёл, у кого спросить. Вероника покачала головой. Игорь пошёл дальше, и на этот раз она не его не останавливала – смотрела ему в спину, пока он не перешёл улицу и перестал быть виден. Так она и сидела, пока не вернулась мама. Лариса явно чувствовала себя скованно – наверное, боялась, что Вероника будет сердиться на неё. Но ей не хотелось ничего говорить. На вопросительный взгляд матери она ответила только коротким движением плеч. Когда они подошли к дому, с запада уже доносились далёкие глухие раскаты грома.

Лариса передала Веронике костыли. Медленно поднимаясь с их помощью на крыльцо, она спросила:

– Мама, а где открылся «Макдональдс»?

Она удивлённо посмотрела на дочь:

– Кажется, где-то на Кирова. На той неделе девочки на работе шушукались, из тех, кто помоложе. Очереди, говорят, ужасные.

«Мне тоже надо бы туда как-то наведаться, – подумала Вероника. – Что это за глупость – жизнь прожить и ни разу не съесть хвалёный Биг-Мак?».

 

Глава 12

 

– Плохая идея, – взволнованно говорила Вероника, пока её катили по асфальту к неоновой пасти трехэтажного здания. – Очень плохая, я же говорила… И чем я только думала? А ну, поворачивай! Я передумала. Даю отбой.

Но Юлька была непреклонна:

– Вот ещё выдумала! Нет уж, подружка, я здорово намучилась, уламывая тебя – теперь уже не отвертишься. Сиди смирно.

И правда, как я согласилась на это безумие?

По обе стороны входа горели факелы в форме тыквенных голов. Ещё одна громадная тыква, сплетенная из неоновых трубок, скалилась над дверью. Внутри громко играла музыка – вибрации чувствовались даже на улице. Юлька замешкалась у двери, проталкивая инвалидную коляску за порог. В Веронике пробудилась надежда, что коляска не влезет в узкий дверной проём и им придётся вернуться домой, но куда там – вот она уже в узкой комнатке, пропахшей табачным дымом. Басы били по ушам, взбудораживая кровь. Она уже забыла эти ощущения…

– Стой! Кто идёт? – путь загородило большой косой долговязое существо в длинном чёрном плаще с капюшоном. Вместо лица у него была белая маска черепа. Лезвие косы при ближайшем рассмотрении оказалось сделанным из картона и серебристой фольги.

Юлька вытянулась в струнку:

– Приветствуйте капитана Джека Воробья и Старую Ведьму из леса!

Парень в плаще Смерти взглянул на Веронику. Маска скрывала выражение его лица, но, похоже, его одолевали сомнения:

– Минуточку… А кто у нас была Старой Ведьмой?

– Гарик, идиот, просто пропусти нас, и всё, – шикнула Юлька.

– Да, конечно, – Смерть засуетился. Вероника поневоле улыбнулась, глядя на него. – Просто, понимаешь, на собрании вчера никто не говорил, что будет наряжаться в костюм Старой Ведьмы, вот мне и интересно…

– Подойдёшь к нам позже и угадаешь с трёх раз, – Юлька толкнула коляску, уводя её вглубь помещения, где с потолка били красный и синий лучи.

– Я не помню, чтобы этот парень был в нашем курсе, – заметила Вероника.

– Ты не можешь его знать. Он из параллельной группы – перевёлся туда во втором семестре прошлого года, когда ты уже не ходила на лекции. Жуткий зануда, как ты только что убедилась.

– А где наши? – она стала вертеть головой. Скудное освещение, музыка и ряженая толпа окончательно лишили её ориентации. Клуб этой ночью напоминал форменный шабаш.

– Должны были ждать за столиком… А вот, кстати, и они!

Трое чудовищ, попивающие колу, привстали с мест, услышав Юльку.

– Привет! – помахала им зеленоволосая кикимора, в которой Вероника с трудом узнала Карину. Галя Фокина, судя по мертвенно-бледному лицу с килограммом пудры и длинному чёрному парику, изображала какую-то рок-звезду. А вот третья одногруппница, Василиса Кондратьева, пришла без грима, да и одежда выглядела вполне обыденной – странно, что её вообще пропустили на вечеринку. Но когда коляска обогнула столик, Вероника увидела на её коленях резиновую маску обезьяны: должно быть, она была в ней, когда проходила через контроль.

– Кого я вижу! – Карина приобняла Юльку. – Сам Джек Воробей!

Капитан Джек Воробей, – строго поправила Юлька. – А вот и наша добрая подруга – кошмарная Старая Ведьма.

Внезапно она оказалась в центре внимания. Нужно было что-то сказать.

– Э-э… Рада вас видеть, девчата, – промямлила она.

– А уж мы-то как! – Карина наклонилась и поцеловала её в щечку, обезображенную гримом. – Честно говоря, Верка, я до конца не верила, что Юльке удастся вытащить тебя на свет.

– Это всё моя пиратская харизма, – засмеялась Юлька.

– Да, я сама в шоке, – Вероника усмехнулась. – До сих пор не верится, что я тут сижу. А здесь приносят поесть? У меня от волнения аппетит разыгрался.

– Официант должен подойти через минуту, – сказала Галя. – Мы уже кое-что заказали.

Юлька придвинула коляску к столику и села рядом. Музыка поменялась на медленную; танцпол осветился желтым электрическим сиянием, которое организаторы, должно быть, сочли за «призрачное». Несмотря на страхи, одолевавшие её весь вечер, Вероника вдруг почувствовала себя очень комфортно. Так легко было поверить, что это происходит год назад, когда всё было хорошо, и она часто ходила с подругами посидеть в кафешках. К её облегчению, девочки не накинулись на неё с вопросами и не стали бросать на неё жалостливые взгляды (должно быть, Юлька строго-настрого наказала всем держаться естественно), и Вероника легко включилась в общий разговор, отпуская шуточки и смеясь в нужные моменты. Инвалидная коляска не привлекала внимания людей – все принимали её за часть образа, а лицо Вероники было сложно разглядеть за мастерским гримом, наложенным Юлькой. Но она всё-таки повернула коляску так, чтобы сидеть спиной к остальным столикам. Не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме подруг, случайно узнал о присутствии на вечеринке бывшей одногруппницы, которая стала калекой.

Между тем на сцене посреди танцпола началось представление. Свет померк – просторная комната освещалась только синими люминесцентными лампами у стен. Танцоры в костюмах чудовищ из фильмов двигались синхронно, притоптывая ногами. Музыка зазвучала тихо, с отчётливым эхом и дёрганым ритмом. Выглядело действо гротескно и завораживающе; Вероника сначала увлечённо следила за танцорами, но когда свет ламп стал тусклым настолько, что они стали выглядеть длинными серыми силуэтами, в голову полезли неприятные ассоциации, и она поспешила перевести взор на подруг. Юлька как раз рассказывала о своём походе во вновь открывшийся модный бутик.

– … честно говоря, ожидала большего. Ничего такого, что нельзя было бы купить в других бутиках города, а цены задраны – прямо ужас. Представляете, я видела там такую же блузку, какую купила месяц назад в «Элеганте», но по цене вдвое выше…

Она осеклась. Вероника заметила, как взгляд подруги скользнул куда-то за её спину. Впрочем, Юлька тут же взяла себя в руки и продолжила тараторить вдвое быстрее:

– Вообще, есть там пара интересных брендовых линий, сходить в любом случае стоит. Но покупать я там ничего не буду – подожду, пока не привезут зимнюю коллекцию. Может, тогда и цены будут не такие бешеные…

Её глаза остановились на Веронике, и последняя вопросительно приподняла брови. Кто там?

Юлька едва заметно качнула головой, не переставая говорить. Не вздумай оборачиваться.

Но она обернулась. В трёх шагах стоял Макс и разговаривал с незнакомым парнем.

Никаких изменений в свою внешность ради маскарада он не привнёс, если не считать того, что надел старомодный чёрный фрак. Вероника начала недоумевать, кого он изображает, но тут Макс улыбнулся собеседнику, обнажив накладные клыки. В её сторону он не смотрел.

За столиком воцарилась тишина – после того, как Вероника развернулась в коляске, Макса увидели все. Она снова села прямо и натянуто улыбнулась:

– Ничего. Продолжайте.

– Какого чёрта он тут делает? – шёпотом спросила Карина. – Он же не из нашего курса. Его не должны были пропускать.

Юлька наградила её испепеляющим взором, но прежде чем она успела что-либо сказать, заговорила Василиса:

– Ну, так ведь можно приходить парами. Должно быть, кто-то из девушек параллельной группы пришла на вечеринку с ним.

Не кто-то, а Инна Вебер. У Вероники запылали щеки. Они оба здесь. Тусуются. Веселятся. А я – старая ведьма, прикованная к коляске.

– Верка, я не хотела… – Юля протянула к ней руку.

– Не обращай внимания. Пусть он там себе стоит – мне всё равно. Так что там насчёт бутика?

Взгляд рыжеволосой подруги опять метнулся за её плечо, и глаза расширились в панике:

– Ох, это нехорошо…

– Привет, девочки!

Голос Макса раздался прямо над ней. Вероника замерла, обеими руками вцепившись в стакан с недопитым соком, как за спасительную соломинку. Будто назло, представление на сцене подошло к концу, и лампы в помещении зажглись.

– Привет, – буркнула Карина.

– Ну, как вечерок?

– Пока не жалуемся, – Юлька тряхнула головой. – Слушай, у нас тут свои посиделки с секретами и тайнами, так что…

– Да-да, конечно, не буду мешать, – Макс обошёл столик. Вероника сидела каменной статуей, снова и снова перечитывая буковки на этикетке стаканчика. – Я просто увидел среди вас Галю и хотел спросить у неё, придёт ли она на встречу класса через две недели. Тебе позвонили или написали в «Контакте?».

«Они же из одного класса», – вспомнила Вероника. Галя энергично кивнула, скрывая замешательство:

– Да, я в курсе. Спасибо, что сказал. Приду, конечно.

– Отлично, – Макс улыбнулся, и фосфоресцирующие острые клыки опять выглянули из-под его губ. – Ну, тогда я пошёл… Веселитесь.

Он повернулся, и его глаза зацепились за Веронику.

Не было смысла надеяться, что Макс её не узнает. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять, кто сидит перед ней, вырядившись в костюм старухи. Улыбка, ещё остававшаяся на его губах, померкла. Вероника, в свою очередь, смотрела на него – со дня их расставания ей не доводилось видеть Макса с такого близкого расстояния. Она отметила, что он похудел и немного вырос, а в остальном остался неизменным, будто сошёл с фотографии годичной давности.

– Привет, – тихо сказал он после долгой паузы, нарушить которую никто не осмеливался.

– Макс, мы тут сидим… – железным голосом начала Юлька.

– Привет, – ответила Вероника, и она замолкла.

Кажется, Макс хотел что-то сказать. Он уже открыл рот – и тут со стороны танцпола раздался звонкий голос:

– Макс! Максим, ну куда ты пропал?

Ей не нужно было даже покоситься, чтобы понять, кто ищет его.

Он неловко кивнул ей и пробормотал:

– Ладно, всем пока…

И быстро зашагал прочь, натыкаясь по пути на стулья.

Веронике не хотелось смотреть, но удержаться она не могла. Девушка на краю танцпола, ожидающая Макса, была одета в ослепительное красное платье с блестками. Длинные чёрные волосы не были уложены и струились по плечам. Макияж делал лицо белым, как мел, а глаза, густо обведённые тушью, выглядели бездонными.

Они пришли на вечеринку в парных костюмах. Он – вампир. Она – вампиресса. Когда Макс подошёл к Инне, Веронике стало ясно, что вместе в неверном колеблющемся свете клубных огней они смотрятся восхитительно, будто ожил кусок пышного готического фильма. Инна увлекла Макса за собой, и они исчезли в глубине танцпола.

Разговор за столиком застопорился. Девушки прикладывались к напиткам и без аппетита жевали свои порции. Веронике стало ясно, что от неё ждут каких-нибудь слов.

– Не знала, что они до сих пор вместе, – выдавила из себя она.

– Говорят, летом они крупно повздорили, а осенью опять сошлись, – ответила Василиса.

Карина криво улыбнулась:

– Да никудышная из них парочка, на самом деле. Скоро опять разойдутся, вот увидите.

– Кто бы сомневался, – поддержала Галя. Тут Юлька взорвалась:

– Вот дура! Какая же я всё-таки дура. Ведь знала же, что пээмщики тоже будут на вечеринке. А о том, что эта швабра может пригласить своего хахаля, даже не подумала! Ох…

Вероника погладила расстроенную подругу по плечу:

– Да ладно вам, девочки, не расстраивайтесь. Всё замечательно, я рада, что мы тут сидим. И, пожалуйста, не надо относиться ко мне, как к фарфоровой кукле, которая разобьется при первом сквозняке. Вот на это я точно обижусь. И, раз уж в наших сплетнях образовался перерыв, никто не желает заказать ещё что-нибудь?

 

Но, как бы она ни старалась игнорировать парочку вампиров, этим вечером она видела их ещё много раз.

Они кружились в медленном танце в лучах цветомузыки, и Инна что-то шептала Максу на ухо. Он улыбался, светящиеся клыки выступали из его рта. Вероника со своего тёмного угла отрешённо смотрела на них, не вслушиваясь в щебет подруг. Когда цвет огней менялся на красный, белая кожа Инны сливалась с алым платьем, и создавалось красивое, но жутковатое впечатление, будто всё её тело обагрено кровью. Веронике нравилось смотреть на неё в эти секунды.

Когда танец кончился, она на некоторое время потеряла их из виду и смогла более-менее вернуться в разговор. Но едва Вероника заприметила девушку в красном платье, которая усаживалась за столик на том конце кафе, как она снова задержала дыхание. Девушка, активно жестикулируя, рассказывала несомненно очень увлекательную историю высокому вампиру во фраке, который сидел спиной к Веронике. Когда им принесли суши, она взяла порцию деликатеса и поднесла ко рту Макса. Тот шутливо отнекивался, но потом всё-таки позволил девушке положить ему кусочек в рот.

Мы тешим себя напрасными надеждами, думала Вероника. Не дождаться нам, когда они разойдутся. Потому что они и в самом деле великолепная пара. Даже в полумгле ночного клуба через всё кафе она видела на лице девушки истинное чувство – не ту фальшивую искренность, которую приходилось ей изображать в разговорах с Максом.

Юлька видела, куда она смотрит, но не вмешивалась. Вероника и сама не знала, хотелось ли бы ей, чтобы подруга увела её прямо сейчас, или нет. Она всё никак не могла допить свой сок. Ослепительная вампиресса Инна Вебер весело болтала с возлюбленным и не подозревала, что стала этим вечером объектом пристального внимания некой уродливой Старой Ведьмы – и с каждой минутой в сердце у Вероники становилось холоднее. Не больнее, не горше, не тоскливее – просто холоднее.

 

Она вернулась домой глубоко за полночь. Юлька взбежала наверх, оставив её на минуту в подъезде, и вернулась с костылями. Пока Вероника преодолевала ступеньку за ступенькой, она несла за ней коляску. Напоследок поцеловав её в щечку и обещав как-нибудь обязательно повторить поход, она спешно побежала вниз – такси всё ещё ждало у подъезда.

Ответив на вопрос заспанной мамы, что вечеринка прошла замечательно, Вероника вошла в свою комнату. Она чувствовала себя разбитой – не каждый день приходилось совершать такие одиссеи. Но ложиться в постель не хотелось. Когда она закрывала глаза, в ушах снова начинала греметь музыка, и цветные лучи сливались перед глазами, выхватывая кружащиеся на танцполе нечеткие фигуры.

Она подкатила к окну и отдернула шторы. Темнота – только желтые светлячки далёких окон. Вероника вспомнила один осенний день, который был год назад: она вот так же стояла у окна, совершенно здоровая, полная планов и надежд, и увидела чёрную птицу, которая, казалось, следила за ней…

Ты там? – спросила Вероника мысленно. – Ты ещё смотришь на меня?

Ночь не дала ответа. Не было ни неуловимого шевеления в пространстве тьмы, ни далёкого карканья у горизонта. Чёрная ворона ушла от неё; Вероника была одна.

Она не заметила, как уснула, сидя перед окном на коляске – веки сомкнулись, и руки упали с подлокотников, повиснув вниз. Вероника вздрогнула и мотнула головой. Отпечатки огней за окном, которые остались под веками, превратились в блики на гранях стакана. Она пила сок, но он был невкусным и вязким, и большая её часть стекала по подбородку.

Отставив стакан, Вероника посмотрела вокруг. Всё те же цвета – красный и синий – сходятся в смертельной схватке, и верх берёт то один, то другой. Свидетелями их неистовой и бессмысленной битвы были люди, которые прижимались друг к другу, танцуя в этом сиянии. Вероника не различала их лиц... кроме одной пары, которая была в самом центре.

Ох, чёрт побери, опять они, простонала она.

Макс и Инна танцевали перед ней, и этот танец не был простым кружением в вальсе – они экстатично припадали друг к другу и отходили назад, будто собрались заняться любовью прямо здесь. Красное платье Инны пылало рубином, и когда она заключала Макса в объятия, он как будто уменьшался в размерах.

Она слишком горяча для него, поняла Вероника. Сожрёт без остатка и не моргнёт. Ох, Макс, Макс, знаешь ли ты, на что идёшь?

Судя по безмерно счастливой улыбке на половину лица, он знал. Ему нравилось это безумное кружение, в ходе которого он становился всё меньше, а его пассия – всё больше. Ткань её платья охватывала Макса, как пламя, и он в своём вампирском фраке напоминал потухший уголёк.

Огненная карамель. У нас она была фальшивой. А их лакомство сделано из огня. Кому-то несдобровать.

Вероника сжала кулаки.

«Это их игра, – пропищал в голове тихий испуганный голосок. – Их жизнь. Не нужно вмешиваться...».

Но почему бы ей не вмешаться? Всё было хорошо до того проклятого дня, когда она узнала, что Макс втихаря встречается с этой огненной девой. После этого всё полетело в тартарары. Макс был её парнем, и неважно, насколько безвкусной была их карамель – Инна Вебер ведь тоже не имела права вмешиваться в их игру, разве нет? И вот к чему всё пришло – они танцуют в центре всеобщего внимания, разжигая этот волшебный алый огонь, а она превратилась в дряхлую Старую Ведьму, которая прячется в тени, чтобы ненароком не испугать добрых людей своим лицом.

Если у кого и есть право вмешаться, то у меня в первую очередь.

Вероника встала с коляски и вскинула руки. Они стали обрастать чёрными перьями. Её это не удивило.

Ворона идёт к голубкам, весело подумала она.

Вампиры ничего не замечали, увлечённые своей страстной пляской. Макс стал крохотным, как лилипут. Инна раздулась до потолка. Странно было, что при таком нарушении пропорций танец вообще мог продолжаться.

Синий цвет потух. Танцпол залил багровый луч, но в прожилках между его частицами проступили зелёные линии. Вероника видела Инну, но смотрела уже не на девушку, а сквозь неё. Пульсирующий зелёный клубок из сплетений тонких линий бился внутри Инны. Некоторые нити тянулись к Максу, в груди которого тоже был зелёный светящийся комочек. Красный свет не мог перебить это потустороннее свечение.

Вероника легко проникла сквозь прозрачную кожу циклопической Инны и нацелилась клювом на зелёный клубок. Танцующая великанша ни о чём не подозревала.

«Не стоит...» – жалобно попросил внутренний голосок.

Я злая Старая Ведьма, – ответила на это Вероника. – Мне всё можно.

И клюнула прямо в сердцевину зелёного комка.

 

Инна Вебер умерла через три дня. Возвращаясь после занятий домой, она попала под «БелАЗ», груженый цементом. Водитель и все, кто были свидетелями, клялись, что девушка просто шагнула на красный свет перед огромной махиной. То, что осталось от тела волейболистки, собирали по частям. Похороны прошли с закрытым гробом.

Макс продержался неделю после смерти любимой. На похоронах он не сдержался и стал рыдать, как ребёнок. Потом несколько дней он беспробудно пил, хотя до этого почти не употреблял алкоголь. Родные стали всерьёз беспокоиться за парня и подумывали о том, чтобы на время положить его в психиатрическую больницу, но так и не решились на это. Наверное, стоило всё-таки это сделать, потому что во время очередного запоя парень повесился на ремне в подворотне одного из баров. Его заметили, сняли с петли и пытались откачать. Не получилось.

Родственники Макса хотели похоронить его рядом с Инной, но родители девушки были категорически против того, чтобы их дочь лежала рядом с самоубийцей, пусть даже решившимся на такой шаг из-за любви к ней. Поэтому Макс упокоился на дальнем уголке городского кладбища, и между его могилой и надгробием Инны Вебер пролегло не меньше половины километра.

Паутина Юльки работала отменно – сведения об этих жутких событиях стекались к ней с минимальным запозданием. Она звонила и с нездоровым возбуждением рассказывала обо всём подругам. В том числе, конечно, и Веронике Лазаревой, которая слушала и ужасалась вслух, как все. И только самой Старой Ведьме было известно, каких усилий стоило ей не закричать в трубку в отчаянной попытке возложить вину на другого: «Это всё ты! Ты виновата! Если бы ты не потащила меня на тот дурацкий Хэллоуин, ничего бы не случилось, и все были бы живы!».

Но Вероника не сказала этого Юльке. Это был бы чудовищный обман. Ведь она хорошо знала, кто виновата в этой кровавой трагедии – Старая Ведьма, которая решила отомстить обидчикам за своё потерянное счастье.

И только она.

 

Глава 13

 

С утра стояла отличная погода: синее небо, жёлтое солнце, никакого ветра – и не скажешь, что в Краснопольске уже конец ноября. Во дворе смеялись дети, заливисто лаяла собака, а из салона припаркованной у подъезда машины доносился мотив песни «Как упоительны в России вечера». Было три часа пополудни, и вечер действительно был близко – но Вероника надеялась, что ей не доведётся узнать, насколько упоительным он будет.

Она склонилась над оторванным от тетради листом и уже десятую минуту пыталась придумать прощальную записку. Обдумала много вариантов, но каждый следующий казался ей нелепее остальных. «Я так больше не могу»? А то мама этого не поймёт, когда найдёт её мёртвой. «Сильно не горюй, держись»? После того, что она сделает, это будет выглядеть издевательством. «Прости меня за то, что я ушла»? Лицемерная банальность.

Прошло три недели после смерти Инны Вебер. Вероника продолжала работать через интернет. В заветный «Макдональдс» она сходила даже два раза. Многоэтажный «Биг-Мак» Веронике не понравился: «ушки», которые готовила мама, были намного милее её сердцу. Зато куриный «МакЧикен» пришелся ей по вкусу. Собственно, из-за него она и предприняла повторный поход в людный ресторанчик.

Рассказ Юльки о несчастном случае с Инной Вебер она восприняла со смутным недоверием. Казалось, что Вероника слушает очередной блок криминальных новостей по радио: страшные события где-то далеко за семью морями и не относятся к ней никоим образом. Но по вечерам в голову упрямо лезли воспоминания о сновидении, где она клевала зелёный сгусток в сердце Инны.

Это всё Старая Ведьма, твердила она, обнимая прохладную подушку. Я тут ни при чём.

Потом умер Макс, и Вероника тут же убедила себя, что это её давнишний знакомый, с которым она всего несколько раз перекидывалась парой слов. Теперь он погиб. Это, конечно, печально, но не конец света. И какой безумец возьмётся утверждать, что именно она виновата в смерти почти незнакомого ей человека?

В этой блаженной отрешённости она жила некоторое время, занимаясь повседневными делами. Но пришёл день, и это кончилось.

Вероника была одна дома. Почувствовав лёгкий голод, она подъехала на коляске к холодильнику, чтобы взять оттуда шоколадный батончик, оставленный со вчерашнего дня. Она открыла дверцу, заглянула внутрь – батончик лежал возле миски с холодным пловом, – и ярко-синяя надпись «SNICKERS» больно резанула глаза, словно прошлась по ним заостренной бритвой. Вероника зажмурилась – и в это мгновение на неё обрушилась страшная действительность без прикрас, такая, как она есть.

Я убийца, потрясённо подумала она. Господи боже мой... я убила их!

Не было никакой злокозненной Старой Ведьмы. Никого, на кого можно было бы спихнуть ответственность за смерть двух людей. С одним из них она когда-то испытывала то, что считала за счастье. Это сделала она, Вероника Лазарева – хорошая девушка, которая в жизни и мухи не обидела.

Она в ужасе захлопнула холодильник, будто это могло отгородить её от страшного откровения. Развернув коляску, она окинула паническим взором кухню, знакомую с детства – и не узнала комнатку, будто увидела её в первый раз. Всё было на месте – посуда на полках, стол, накрытый скатертью с разноцветными полосками, – но Вероника была здесь совершенно чужой, а в голове была звенящее ничто. На неё накатила тошнота. Она поспешила в туалет, где склонилась над унитазом, и её вырвало. Но даже когда желудок опустел, отвратительное ощущение – будто всю жизнь до этого дня Вероника смотрела кино на мутной плёнке и теперь, оторванная насильно от знакомого белого экрана, была выброшена в большой враждебный мир – никуда не делось.

Я убила людей, думала она тем вечером, лёжа на боку и натянув на голову одеяло. Убила, убила, убила.

Даже в самом страшном сне она не осмелилась бы примерить на себе такую роль. Ведь убийцы – они нелюди, монстры, отщепенцы от Бога... разве не так считает мама, да и она сама тоже? Как тогда она могла отнять жизнь у других – да ещё таким страшным способом? Вероника всегда считала себя защищённой от всякого смертного греха. Да, она была не идеалом, но дойти до того, чтобы стать человекоубийцей...

Должно быть, оно всегда так. В первый раз – по недоразумению. Потом... потом привыкаешь. Наверное, привыкну и я.

Вероника думала об аде. Она раньше иногда ходила с мамой в церковь, чтобы сделать ей приятное, но не считала себя верующей и к идее существования рая и ада относилась снисходительно. Теперь, когда она сама в мгновенье ока превратилась в кандидатку на посмертные вечные мучения, из головы не вылезали картины, которые она видела в книгах: языки огня, кипящая смола, хохочущие черти, раскрытые рты и закатившиеся глаза страдающих грешников.

Нет. Это невозможно. Это всё плохой сон... Нужно не обращать внимания.

Но разве не те же пустые слова она повторяла изо дня в день в течение последнего года? Всё надеялась, что как-то утром этот жестокий гротескный аттракцион закончится, и жизнь наладится вновь. Но как только она позволяла себе самую малость поверить в лучшее, как её бросало чьей-то безжалостной рукой в ещё более беспросветную пучину...

Вероника грызла колпачок ручки, не находя слов для записки. А ведь вчера вечером она почти полностью придумала текст. Сейчас от этого стройного прощального послания в голове остались жалкие обрывки, насквозь фальшивые и отдающие неуместным пафосом: «Моя жизнь стала невыносимой», «Я знаю, что была слаба», «Не вини себя в том, что случилось», «Ты всегда была сильной, и надеюсь, такой и останешься»... Как она может посметь написать такое? Мама посвятила ей свою жизнь, ради неё вытерпела все страдания и лишения, выпавшие на её долю – и ради чего? Чтобы в погожий осенний день, вернувшись домой, найти куцую записку – единственную благодарность, на которую оказалась способна её дочь?

Волна стыда, поднявшаяся внутри, быстро унялась, рассыпавшись серыми хлопьями безразличия. Так было со всеми чувствами после того дня, когда она увидела шоколадный батончик в холодильнике. Ничего теперь не имело значения, и от этой восхитительной свободы кружилась голова. Вероника раньше не понимала, что толкает людей на отчаянные, безумные поступки, не считаясь с их последствиями даже для самых близких людей. Теперь она знала, что они испытывали: то же пьянящее, ни с чем не сравнимое головокружение при взгляде на ставший плоской декорацией мир.

К чёрту, решила Вероника. Не оставит она ничего после себя. Если уж оказаться недостойной дочерью, то до конца. Ей нечего сказать – всё, что нужно, скажет матери её бездыханное тело. Она смяла бумагу в ладони и швырнула её в мусорную корзину. Следом туда же полетела ручка.

Она подъехала к окну и привычным движением взобралась на подоконник. Белобрысый мальчик носил на руке пятнистого щеночка-далматинца, который испуганно тявкал и цеплялся за рукав голубой куртки. За гаражами затаились два подростка –парень и девушка – и целовались, думая, что их никто не видит. В машине, из которой лилась музыка, сидел толстый мужчина в костюме и с аппетитом уплетал сосиску в тесте.

Посмотри, словно говорила ей идиллическая картина. Посмотри, от чего ты так бездумно отказываешься. Может быть, подумаешь ещё раз?

Вероника покачала головой. Её взгляд остановился на одиноком дубе, у которого облетали листья. Почему-то она надеялась, что ей удастся в последний раз увидеть ту каркающую тварь, которая отравила ей жизнь. Но вершина дерева была пуста.

Она слезла с подоконника. Пора было переходить к действиям.

Кран она открыла минут пятнадцать назад. Ванна успела набраться. Вероника стала раздеваться – расстегнула пуговицы блузки и скинула её с плеч, стянула майку через голову. Со штанами, как всегда, пришлось повозиться – нечувствительные брёвна ног доставляли массу неудобств. С трусиками была та же беда. Но в итоге всё удалось, и она осталась сидеть на коляске голой. Горячий воздух, поднимающийся из ванны, тут же сделал кожу липкой. Вероника достала из шкафчика набор опасных бритвенных лезвий, спрятанный в пустой мыльнице. Чтобы достать их, пришлось пойти на хитрость – она заказала доставку пиццы на дом, а когда пришёл курьер, уговорила его за отдельные деньги сходить в соседний магазин и купить для неё бритвы. Ларисы в это время дома не было.

Зажав синюю коробку в левой руке, Вероника залезла в ванну. Ноги тяжело плюхнулись в воду, обрызгав прозрачными каплями пол, но волноваться по этому поводу сейчас было бы смешно. Вода обжигала спину, но это было даже хорошо – Вероника прочитала в Интернете, что чем горячее вода, тем быстрее будет вытекать кровь из вен.

Она вскрыла коробку и достала одно лезвие. Острый чёрный край блеснул маслом. Вероника почему-то ощупала его подушечкой пальца, будто сомневаясь, что лезвие достаточно наточено. На белой коже набухла алая капелька.

– Приступим, – сказала она и поднесла бритву к левой руке. Сначала она планировала перерезать артерию на бедре, так как в этом случае с её парализованной нижней частью боли не было бы вообще. Но она не нашла в Сети внятную инструкцию на этот случай, поэтому в итоге решила остановиться на перерезании вен на руках – старый добрый, испытанный многими поколениями способ. Хотя она и читала, что не такой эстетичный, каким его рисуют в воображении самоубийцы – например, кишечник мог опорожниться сам собой в миг смерти, – но Веронику эстетика сейчас волновала меньше всего.

Сине-зелёная прожилка на запястье запульсировала чаще, как будто испугалась уготованной ей участи. Лезвие нависло над ней, едва касаясь. Вероника закусила губу и посмотрела вокруг. Стены, обложенные кафелем, наклонились над ней, и её охватила клаустрофобия.

Я ещё могу всё отменить.

Мысль показалась почти соблазнительной – ровно до того мгновения, пока она не вспомнила свои бессонные ночи, когда перед внутренним взором представала одна и та же картина: она клюёт дрожащий зелёный комок в груди Инны, и вся эта зелень вдруг взрывается – легко, как воздушный шарик, проткнутый иглой; она ещё не понимает, что натворила, и смотрит, как растворяется в беспросветной мгле зелёное сияние, и обрываются тонкие линии, которые отходят от клубка; и лишь когда она замечает, что пульсирующий огонь внутри Макса тоже безвозвратно гаснет вслед за сиянием Инны, её охватывает ужас. Но уже поздно – Инна и Макс превратились в пустые оболочки, фарфоровые куклы, и по их лицам бегут чёрные трещины. Они раскрывают рты, чтобы закричать... но тут огоньки в них исчезают окончательно, и лица рассыпаются чёрной сажей. Но и это ещё не всё – их прах не оставляют в покое; из темноты выползают серые длинные тени с торжествующими гримасами на нечётких лицах и обступают то, что осталось от влюблённых; они пожирают их прах, причмокивая от удовольствия, высасывают последнее, что ещё могло послужить надеждой на возрождение, а она растерянно смотрит и спрашивает себя, как такое могло случиться...

– Хватит, – процедила Вероника сквозь зубы и чиркнула лезвием по запястью. Рука отозвалась жжением. Раскрытая вена вытолкнула порцию вязкой, почти чёрной крови, которая закапала в воду. Но этого было недостаточно. Вероника сосредоточенно сделала второй надрез, на этот раз не поперек вены, а вдоль, чтобы крови выходило больше, и опустила руку в воду. Тёплая вода почти растворила в себе ноющую боль. Кровь смешалась с водой, расходилась по ней замысловатыми багровыми разводами. Удовлетворенно кивнув, Вероника вытащила руку из воды и приступила к правому запястью.

Пальцы изрезанной левой руки похолодели и плохо гнулись, но ей удалось довольно аккуратно вдоль и поперек вскрыть вторую вену. Когда тёмная кровь начала обильно сочиться из обоих запястий, Вероника со стоном облегчения погрузила руки в воду и откинула голову назад.

Ну и видок у меня будет, когда найдут меня, расслабленно подумала она. Настоящая эмо-девочка.

Это было модно несколько лет назад – молодые парни и девушки в чёрно-розовых одеждах, с висячими чёлками, которые закрывали половину лица. Говорили, что они были любителями вскрывать себе вены по любому поводу. Вероника не любила «эмо-кидов» – их вызывающая демонстративность казалась ей дурацкой, а увлечённость всем, что было связано со страданиями и смертью – попросту безумной. Если бы ей тогда сказали, что она закончит свои дни таким образом, Вероника бы рассмеялась.

Фальшивая карамель, вспомнила она эпизод из детства. Вся жизнь – фальшивая карамель. Грызешь и мучаешься, веришь, что в сердцевине тебя ждёт сладкая мякоть... но вместо этого находишь только разочарование и горечь.

– На этот раз как-то не удалось, – пробормотала Вероника, чувствуя, как её охватывает неодолимая сонливость. – Я думала, намного лучше это всё будет...

Судя по тому, как губы сами собой растянулись при этом в безрадостной улыбке, это была какая-то смешная цитата, которую она слышала ранее. Она не помнила, где именно. Память начала путаться. Она посмотрела на воду и испугалась: вся жидкость в ванне обрела розоватый цвет. Могли быть болезненные судороги, она это знала, но пока не чувствовала ничего такого. Руки похолодели и потеряли чувствительность, становясь похожими на то, во что превратились парализованные ноги. Вероника впервые ясно осознала, что умирает. Ей стало неуютно.

Я попаду в ад. Убийство. Самоубийство. Двойной грех.

Нет. Никакого ада нет. Это всё выдумки людей. Её ждёт вечное забвение, темнота, которую она так жаждет. И ничего больше...

Но почему тогда так страшно?

Из темноты всплыло морщинистое лицо карлика.

Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему…

– Я тоже сделала свой выбор, – прошептала Вероника, почти не шевеля губами. В комнате становилось темнее, жёлтый свет угасал. Она будто куда-то уходила, в беспредельно далёкое холодное пространство, и её вытягивало из ненужного больше тела, как макаронину.

Это не дар. Так она сказала бы Игорю, если бы снова его встретила. Это не дар, а самое страшное проклятие из всех, которые могут быть. Те, кого вы называете осененными даром, прокляты. И вы тоже – просто настолько упрямы, что не понимаете этого. Но однажды поймёте.

Далеко во тьме громко каркнула ворона. Поздно, злорадно подумала Вероника. Ты ничего не сможешь сделать.

Уносит...

И прежде чем все страхи, тревоги и желания пропали, размазавшись по бескрайним тёмным лабиринтам, яркой звездой мелькнула одна, последняя и пронзительная мысль:

Прости, мамочка...

 

Глава 14

 

Она проснулась ночью, когда окно озарила белая вспышка молнии, и гром прогрохотал с такой силой, будто на неё собиралось обрушиться всё небо.

На улице шёл дождь. Шторы не были задёрнуты – сплошной поток воды бил по окну с той стороны, и капли издавали топот, сливающийся в сплошной гул. Этот звук, казалось, наполнил весь мир. Она засунула голову под подушку, чтобы не слышать его, но это не помогло: дождь с каждой минутой становился сильнее.

Она села на кровати и протерла глаза. Вспыхнула очередная молния, осветив комнату. Так получилось, что в этот момент её взгляд упал на зеркало на стене. Ночная комната по ту сторону гладкой поверхности была наполнена призрачным сиянием, а сама она – с синюшней кожей и растрепанными волосами – выглядела, как живой мертвец. Она вздрогнула. Гром опять обрушился на город игрой сошедшего с ума барабанщика.

«Если дождь к утру не перестанет, то свадьба будет испорчена», – с мрачным удовлетворением подумала она. Ей не хотелось идти на свадьбу, так что она была бы не против, если бы дождь длился весь день. Она понимала, что это эгоистично до отвращения, но ничего не могла с собой поделать.

В горле першило от сухости. Она решила сходить на кухню и выпить воды. Инвалидная коляска стояла рядом с кроватью, и она залезла на неё проворно, как гусеница в дупло родного дерева. Сопровождаемая новыми раскатами грома, она выехала из спальни и пересекла гостиную.

Это была первая гроза в Краснопольске в этом году. Дожди шли и в мае, но настоящие грозы обычно начинались в июне. На этот раз стихия припозднилась – на дворе стояла уже последняя декада июля. Природа решила с лихвой наверстать упущенное: приподнявшись над подоконником в кухне, Вероника увидела, что детская площадка превратилась в одну большую лужу. Перед подъездом по асфальту тёк бурный ручеёк. Листья дуба трепетали под ветром, будто напуганные мощью грозы. На глазах у Вероники тёмное небо прорезала громадная ломаная линия с бесчисленными разветвлениями. Она вспомнила, что нужно сразу после вспышки считать секунды до грома, а потом делить полученное число на три – так можно вычислить расстояние до эпицентра грозы в километрах. Но ей не дали даже мысленно сказать «один»: гром последовал без задержки, заставив стёкла окон задребезжать. Гроза нависла прямо над ней.

Вероника налила в стакан холодной воды из чайника и осушила его в один глоток, потом повторила ещё. После третьего стакана, когда её стало немного подташнивать, она остановилась, хотя пить по-прежнему хотелось. Тело было горячим, и она понадеялась, что простудилась – тогда ей не придётся посещать свадьбу. Но когда она приложила пальцы ко лбу, то не ощутила жара.

Она вернулась в спальню. Гул дождя стал ещё громче. Устроившись на кровати, Вероника натянула одеяло до подбородка. Её пугала эта шумная ночь, окрашенная синими сполохами. Не покидало ощущение, будто квартира стала хлипкой и ненадёжной, как шалаш из соломы – в любой миг буйство стихии может разрушить стены и ворваться к ней. А там, в этой синей ночи, гуляли те, кого она не хотела видеть, и они были всё ближе…

Ну что за вздор. Она вздохнула и положила подушку на лицо, прячась от ужасов внешнего мира. Пусть там бушует гроза и бродят призраки – здесь и сейчас она в безопасности. Нужно считать, сколько раз вздымается и опадает её грудь при дыхании, и сон накроет разум сам собой.

Двадцать два. Двадцать три.

Новая молния на небе. Незрячие окна домов на долю секунды заблестели, как кошачьи глаза.

Сорок два... сорок три...

Земля между ржавыми коробками гаражей превращена в непроходимое болото. Завтра туда положат деревянные доски, и люди будут ходить по ним, размахивая руками, чтобы не терять равновесия...

Сорок девять... сорок десять...

«Кажется, я запуталась», – равнодушно подумала она и перестала считать, переключив внимание на бедный испуганный дуб, который всё тряс и тряс листьями под гневным напором воздуха. Вероника тоже почувствовала ярость ветра – что-то менялось вокруг, и дождливая городская ночь незаметно превращалась в действо более зловещее и тёмное. Она тревожно оглянулась, но ничего странного не заметила. Упругие струи дождя продолжали хлестать землю и асфальт, дома забылись глубоким сном, зарницы молний создавали мгновенные снимки, расцвеченные синевой. Она почти успокоилась, когда услышала нарастающий шёпот и наконец догадалась посмотреть на небо.

Тучи преображались. Они стали ближе к земле и обрели острые края. Это больше не были просто сгустки влаги, мечущие электрические разряды. Они шевелились, пенились и изрыгали из себя множество вытянутых силуэтов – а те пикировали на землю, стягиваясь к одной точке. К ней.

Она узнала их. Узнала их змеиные бескостные тела. Увидела их раскрытые рты. Почувствовала холод, который они несли с собой.

Теней было слишком много. Сотни. Тысячи. Миллионы. Падали с каплями воды ей на голову. Она знала, что на этот раз не справится с ними, даже если вновь превратится в чёрную птицу.

Но это же всего лишь сон, с облегчением вспомнила Вероника. На самом деле я в своей постели. Нужно проснуться, и все дела.

Но просыпаться не удавалось. Дождь лил, как из ведра; твари смеялись, гримасничали, торжествовали – они знали, что теперь она никуда не денется и будет принадлежать им безраздельно и на веки вечные. Они не собирались на этот раз довольствоваться кусками её тела и облизыванием щёк. Вероника поняла, как наивна была ворона, когда полагала, что после ритуала на горе они отстанут от неё. Нет – вот же они, уже сомкнули вокруг неё тёмное кольцо и рвут её на части и растаскивают во все стороны. Видение меркло: начинался более глубокий сон, лишённый всяких образов. Вероника крепко заснула в тот миг, когда тени растерзали её полностью, и единственное, что она при этом чувствовала, было умиротворённое спокойствие.

 

– Настоящая красавица, – с трепетом сказала мама, поправляя ворот её платья.

Вероника критически оглядела себя в зеркале с ног до головы. Алый цвет слишком притягивал внимание, но платье на ней смотрелось и правда неплохо. Она боялась, что будет выглядеть как старая дева, выбравшаяся в народ первый раз за десяток лет, но сейчас поймала себя на том, что представляет себя в этом наряде среди гостей – и эти мысли вызывали не тревогу, а приятное предвкушение.

А то, что я на коляске – ну, нельзя же вечно по этому поводу промокать подушку. Пора бы привыкнуть.

– Чуть тесновато в груди, – пожаловалась она. – Может, затянешь не так туго?

Она подалась вперёд, чтобы мама могла ослабить шнур. Когда она выполнила её просьбу, дышать стало легче, зато в области бюста на платье образовалась маленькая складка.

– Спасибо, – она поправила волосы.

– Если невеста опоздает на церемонию, её можно будет заменить моей дочуркой, – улыбнулась мама. – Ну, я пошла в свою комнату. Приведу себя в порядок, и через полчасика выдвинемся. Ты пока посиди – только причёску не порти, я всё утро на неё потратила.

– Хорошо, мам.

– И застегни эти пуговички, чтобы рукава не закатывались.

– Сейчас!

Когда Лариса вышла из комнаты, Вероника стала возиться с рукавами. Они были длинными и закрывали запястья, где отчётливо виднелись шрамы. Желание матери не видеть эти следы и не демонстрировать их другим было понятно. Вероника порой сама ужасалась, когда смотрела на них: как она могла дойти до такого? Тот период жизни выглядел в её памяти одним беспросветным пасмурным днём. Что было бы, если бы мама в тот день не пришла с работы пораньше? Что, если бы Вероника не забыла запереть входную дверь на засов? Что, если бы Лариса растерялась, увидев её без признаков жизни в кровавой ванне? А если бы «скорая» ехала чуть дольше?

Если бы да кабы... Но всё сложилось так, что вместо вечного забвения она получила три месяца отлеживания в больнице. Первую неделю она была твёрдо намерена довести задуманное до конца. Врачи, видимо, это поняли и начали пичкать её таблетками и уколами, от которых сознание становилось мягким и размывалось – она целыми сутками не могла понять, где она находится и кто она такая. В те моменты, когда к ней возвращалось смутное осознание своего положения, она обнаруживала на больничной койке испуганную заплаканную девочку, которая потеряла всякую надежду когда-либо вырваться из круга нескончаемого кошмара. Вероника плакала от сочувствия к этому жалкому существу – не всегда понимая, что девочка есть она сама. В очередной период просветления она взмолилась, чтобы её не травили больше этой гадостью, что она всё поняла и будет отныне ценить свою жизнь.

Поначалу отношения с матерью были сложными. Вероника какое-то время отказывалась разговаривать, когда она приходила – просто отворачивалась к стене и делала вид, что не замечает её. Но мама всё равно посещала её почти каждый день и сидела рядом с койкой. Иногда она просто молчала (Вероника брезгливо дергалась, когда она прикасалась к ней), иногда рассказывала о том, что происходит снаружи – о работе, о новостях из телевизора, о событиях в Краснопольске. Постепенно Веронике стало стыдно. В конце концов, в том, что попала в ад с белыми стенами, она была виновата сама – кто решил уйти, наплевав на всё, в первую очередь на маму? Она начала разговаривать с ней и видела, как рада мама возвращению дочери. Так постепенно скованность ушла.

А вот стыд остался и накатывал каждый раз, когда её глаза цеплялись за шрамы на запястье. Лариса ни словом, ни взглядом не намекала на то, что в чём-то винит Веронику, но от этого она мучилась только больше. Несмываемые багровые рубцы заклеймили её как неблагодарного отпрыска, вознамерившегося бросить родительницу одну в холоде позднего ноября.

Вот и сегодня, натягивая алый рукав на запястье, Вероника ощутила, как запылали щеки. Она посмотрела на своё отражение – так и есть, на лице румянец, как у монашки, которая услышала неприличный анекдот. Ну, это хотя бы придавало ей здоровый вид. Она потеряла довольно много крови, и это не прошло бесследно – ко всем прочим недугам прибавилась анемия, из-за которой она стала бледной, как бумага. Так что румянец был весьма кстати, несмотря на причины его появления.

Лариса вошла в комнату, наполнив её запахом цветочных духов. Она надела своё лучшее платье – зелёное с серебристыми прожилками. В последний раз она надевала её на посвящении дочери в студенты. Сегодня повод был тоже весомый – свадьба дочери Ирины, её давней подруги и коллеги по парикмахерской. Имя Вероники тоже вписали в приглашение, и мама настояла на том, чтобы она сходила с ней на праздник.

– Ну что, мы готовы?

– Кажется, да, – улыбнулась Вероника.

 

Для свадьбы сняли большой коттедж у берега озера в десяти километрах от города. Когда Вероника с матерью прибыли туда, людей уже собралось много. Гроза кончилась вместе с ночью, оставив после себя лужи и влагу, и жара опять брала своё – поэтому большая часть народа расположилась на веранде, остальные заняли скамьи, расставленные вдоль березовой аллеи, по которой должны были пройти молодожены. Вероника присоединилась к ним, спрятавшись от духоты в тени высокого дерева. Ветер доносил из дома вкусные запахи. Она достала телефон и уткнулась в его экран. Люди всё прибывали – во дворе толпилось не меньше сотни человек. Вдоволь наигравшись в «Тетрис», она посмотрела на часы. Со времени, указанного в приглашениях, прошло более часа. Пора бы начинать…

– Верочка! – мама подошла незаметно, заставив Веронику вздрогнуть. – А я тут нашла тётю Любу.

Высокая полная женщина в синем платье наклонилась и поцеловала Веронику в щеку, обдав её запахом духов:

– Какой красоткой стала наша малышка!.. В последний раз я видела тебя, когда ты ещё училась в школе.

Да уж, с тех пор многое изменилось, подумала она и вежливо улыбнулась в ответ:

– Спасибо, тётя Люба. Да, помню, вы всегда приносили кексы собственной выпечки.

– Смотри-ка, помнит, – засмеялась мама.

– Да уж, эти кексы с тех пор стали моей настоящей бедой, – женщина хохотнула и хлопнула себя по толстым бёдрам. – Подумать только, тогда я ещё каждое утро вставала на весы! Ну, а потом забеременела Дашей и дала себе волю кушать, что хочу, и понеслась...

– А как сейчас Дашуля? – спросила Лариса.

– Слава богу, всё хорошо. Ходит в садик, в следующем году пойдёт в первый класс. Умничка и красавица. Не знаю, говорила ли я тебе: при родах она наглоталась воды, и я боялась, что это может сказаться, но, тьфу-тьфу-тьфу, похоже, всё обошлось...

Женщины отошли, продолжая разговаривать. Вероника с интересом смотрела на тётю Любу – женщину и вправду ого-го как разнесло. Она приходилась троюродной сестрой отцу и была частым гостем в их доме, когда он был жив. После смерти Романа связи Ларисы с родственниками мужа почти прервались – тётя Люба была единственным исключением. Когда Ларису хватил первый удар, она сидела на декрете, беременная своей дочерью. С той поры она уже не ходила к ним в дом.

Несправедливо было бы обижаться на женщину за страдания тех лет. Но Вероника помнила, как она надеялась, придавленная горем, что хотя бы кто-то будет навещать маму. Никто не пришёл. И сейчас сердце снова кольнуло, как в те злые зимние вечера, когда она сидела одна у кровати мамы, которая не могла даже шевельнуть рукой.

«Глупости». Она сосредоточилась на телефоне, читая «Рамблер» – у неё был на этом сайте рабочий почтовый ящик для писем от заказчиков. Новых писем не было, а вся лента новостей была забита политикой – обострение международной обстановки, провалы дипломатических миссий, приведение систем обороны в боевую готовность… В последнюю неделю по телевизору и в Сети только об этом международном кризисе и талдычили. Вероника равнодушно скользнула взглядом по заголовкам и сунула телефон в карман. Судя по тому, что люди стали подтягиваться к аллее, церемония наконец-то началась.

Двое в чёрных фраках торжественно открыли железные ворота усадьбы, и во двор въехал чёрный «лимузин». Толпа приветствовала её восторженным ревом, хотя многие наверняка видели машину раньше. Это был единственный лимузин в Краснопольске, и он никогда не стоял без дела – Вероника часто замечала, как он медленно и вальяжно едет по улицам города. Сегодня он был украшен воздушными шарами и двумя сцепленными золотыми кольцами на капоте.

«Лимузин» остановился у аллеи. Один из тех, кто открывал ворота, подскочил к машине и открыл заднюю дверцу с полупоклоном, явно имитируя голливудские фильмы о высшем обществе. Из машины вышел жених в светло-сером костюме, а следом появилась и невеста. Вероника раньше видела девушку только на пригласительной открытке. Худенькая, хорошенькая, вся румяная от волнения, она выглядела как маленькая девочка. Жених возвышался над ней на целую голову. Грянул марш Мендельсона, и они рука об руку пошли по аллее вперёд. Чуть отставая, за ними шли свидетели – рыжая девушка в жёлтом платье и парень в костюме-тройке под цвет одежды жениха. Веронике он показался смутно знакомым. И он тоже, похоже, узнал её – когда свидетель проходил мимо Вероники, его глаза на мгновение задержались на ней.

Жених и невеста прошествовали до конца аллеи, где их ждали родители. Парню вручили микрофон, и он, немного запинаясь, начал произносить:

– Дорогие гости, почтившие нас визитом в этот светлый и знаменательный для нас с Антониной день – я рад видеть вас всех собравшимися здесь...

Старик, стоявший за Вероникой, громко закашлялся, и она отвлеклась. Когда она опять обратила внимание на жениха, он уже заканчивал свою короткую речь, призывая всех войти в дом и сесть за свадебный стол. Грянули аплодисменты. Вероника присоединилась к ним и незаметно вздохнула – чтобы подняться на крыльцо, придётся встать на костыли, а ей не хотелось слезать с удобной коляски.

Люди потоком хлынули в сторону дома. Ей не оставалась ничего другого, кроме как последовать за ними. Оглянувшись, она увидела маму – она шла за ней в пяти шагах с костылями наперевес. Она хотела что-то сказать ей, как вдруг сильное головокружение заставило её схватиться за подлокотники коляски. Краски лета померкли, гомон людей затих – и мир опять стал грозиться уплыть от неё куда-то далеко, развалившись облупившейся со старых стен краской. Она заскрипела зубами. Не сейчас. Не среди этой разноцветной толпы. Нужно держать себя в руках.

Наваждение схлынуло так же быстро, как пришло. Вероника, застывшая с судорожно вскинутой головой, поймала на себе удивлённый взгляд мужчины, который шёл рядом, виновато улыбнулась и покатила коляску дальше.

 

Когда трапеза началась, Вероника поняла, что заняла за столом не самое удачное место. Перед ней оказались одни только вина и фрукты; чтобы достать какое-нибудь блюдо, ей каждый раз приходилось обращаться к соседям – смешливой девушке слева и мужчине средних лет справа. Впрочем, те охотно выполняли её просьбы, и через сорок минут застолья она почувствовала, что набила желудок по самое не могу. Вряд ли это было очень хорошо для печени, но Вероника не смогла устоять перед искушением попробовать понемногу из блюд, которые были в поле зрения. Больше всего ей понравилось рыбное филе – оно напомнило ей мамин вариант этого деликатеса.

Свадьба шла своим чередом. Тамада, сухопарый лысый человечек, тараторил высоким голоском без умолку – должно быть, у него был немалый опыт в проведении подобных вечеров. Микрофон резво переходил из рук в руки, гости наперебой поздравляли молодоженов, которые сидели во главе стола. Приглашённые певцы исполнили несколько номеров. Вскоре раздались первые выкрики «Горько!» и «Кисло!». Было видно, что молодые не привыкли целоваться на глазах у большой компании – невеста стала совсем пунцовой, а жених целовал возлюбленную грубовато и неуклюже. Правда, после третьего-четвёртого раза они приноровились. Зато шаферы не испытывали никаких волнений – парень дежурно прикладывался сначала к щечке свидетельницы, затем дотянулся и до губ. Вероника опять стала гадать, где она могла его видеть, и вновь память её подвела.

Наевшись, она откровенно заскучала. Хотелось с кем-нибудь поговорить, но все соседи были увлечены разговорами, а мама сидела за другим столом рядом с тётей Любой. «Ну, хоть ей есть с кем поговорить», – вздохнула Вероника и опять вытащила многострадальный телефон. В доме ловило ещё хуже, чем на улице. Она стала развлекать себя чтением смешных цитат из «Башорга».

Первое застолье закончилось через полтора часа и прошло без происшествий, если не считать небольшую толкотню на дальнем конце крайнего стола. Седобородый дед, успевший изрядно набраться коньяка, счёл себя обиженным одним из собеседников и стал хватать его руками, но рядом сидящие люди быстро его успокоили. Конечно, это была лишь первая ласточка, и все это понимали – во время второго застолья ругани и драк будет больше. Веронике, которая не любила шумных скандальных компаний, окончательно расхотелось присутствовать далее на чужом празднике. Когда тамада объявил перерыв и люди стали вставать с мест, она вытащила из-под скамейки костыли и направилась к матери. Та по-прежнему беседовала с тётей Любой.

– Мам, а мы будем присутствовать на втором столе? – прямо спросила она.

– Ну, я думала, что да, раз выбрались в кои-то веки, – мама с беспокойством посмотрела на неё. – А ты хорошо себя чувствуешь? Если что-то не так...

– Нет-нет, всё замечательно, – Вероника постаралась придать голосу бодрости. – Просто решила уточнить. Ладно, пойду подышу свежим воздухом.

– Хорошо, а я пока буду тут, – Лариса опять повернулась к тёте Любе, которая, судя по раскрасневшимся щекам и слишком широкой улыбке, не пощадила ликер в стоящей перед ней бутылке. – Так вот, эта Глаша у меня на работе говорила, что её первый муж был каким-то помощником депутата...

Удрученная Вероника пошла к двери. Хотя костылями она теперь пользовалась ловко, всё равно ей казалось, что на каждый стук металла о деревянный пол оборачивается добрая треть людей в доме. Она мечтательно подумала об озере за коттеджем, окруженном зарослями кустарников. Вот бы сейчас там оказаться, вдали от этой душной суеты…

– Привет.

Вероника обернулась. За ней стоял молодой коренастый парень в светлом костюме. На его плечо была наброшена белая атласная лента с крупной надписью: «ПОЧЁТНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ». Увидев шафера с близкого расстояния, Вероника моментально вспомнила, где они пересекались.

– А, это ты, – бесцветно сказала она. – То-то я всё голову ломала, никак не могла вспомнить.

– Но вспомнила же! – улыбнулся Виталик.

– С трудом. Так ты, значит, друг жениха?

– Не просто друг, а лучший друг. Иначе бы у меня не было этой красивой ленты, – он засмеялся. – А ты, наверное, гостья со стороны невесты?

– Да, но я её не знаю. Пришла только потому, что меня упомянули в пригласительной вместе с матерью.

– Какой у нас маленький всё-таки городок. Вот уж не думал, что я встречу здесь тебя...

– Невелико чудо, – сказала Вероника резче, чем хотела.

– Ты на улицу? – спросил Виталик после секундного замешательства. – Я как раз тоже хотел освежиться немного. Представить не можешь, как скучно там сидеть, пока на тебя все смотрят... Впрочем, жениху ещё хуже. Думаю, во время перерыва они как-нибудь смогут прожить без меня. Пойдём?

– Я, пожалуй, в доме останусь, – Вероника покачала головой.

– Давай тогда посидим немного вместе, поговорим.

– О чём? – она расставила костыли шире. – Чего ты хочешь? Решил теперь меня вечно преследовать?

Он нахмурился:

– Может быть, ты мне интересна.

Ну как же мне от него избавиться? Вероника отвела глаза, не в силах выдержать его прямой и наивный взгляд.

– Посмотри на меня, – сказала она. – Смотри, что со мной стало. Думаешь, меня сейчас интересуют какие бы то ни было отношения?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Виталик. – Да, в больницу к тебе я, может, приходил из-за чувства вины, но после этого... В общем, я точно знаю, что мне хотелось бы видеть тебя чаще.

– А я этого не хочу. Извини.

Они несколько секунд глупо смотрели друг другу в лицо, не находя дальнейших слов. Потом Виталик сказал без всякого перехода:

– Сейчас в кинотеатрах хорошие фильмы идут.

Вероника промолчала.

– А ещё мне друзья рассказали, что недавно какой-то новый интересный ресторанчик открылся. Посвящён этому… как его… художнику-соррилисту. Ну, я не большой знаток всех этих заведений, просто мне так сказали…

– Сюрреалисту, – поправила Вероника. – Я слышала. Называется «Дали».

– А, ну вот. Видишь, я совсем не разбираюсь…

Она уже знала, что он скажет дальше.

– Как смотришь на то, чтобы как-нибудь вечером сходить сначала в кино, а потом…

– Нет.

Виталик запнулся:

– Никаких проблем не будет, если ты об этом волнуешься. Я умею обращаться с такими колясками…

– Нет, – повторила Вероника.

Он не сдался – это было видно по его глазам. Попытки расшибить себе лоб о стену продолжались бы, но тут к ним подскочила рыжая свидетельница:

– Витя, там наши собираются сфотографироваться во время перерыва, мы тоже должны там присутствовать… Ой, извините, я вам не помешала?

– Да нет, – сказал Виталик. – Всё в порядке, Галя. Я сейчас подойду.

Бросив последний обиженный взгляд на неё, парень ушёл к толпе, которая приросла к высокому белому стенду для фотографирования. Это был подходящий момент, чтобы в последнюю секунду окликнуть его, улыбнуться и наконец дать согласие – сцена по всем канонам романтических фильмов, когда упорство несчастного влюблённого сдвигает в итоге лёд равнодушия. Но это было не кино; Вероника так ничего и не сделала. Хотя, видит небо, ей хотелось этого. Хотелось так, что глаза увлажнились от слёз, и пришлось быстро отвернуться и пойти на выход, чтобы никто этой слабости не увидел.

 

На берегу озера прятались призраки.

Они скрывались за буйной порослью диких кустарников, и Вероника их заметила не сразу. Она пришла сюда, чтобы отдохнуть от гвалта, который к середине второго застолья стал для неё невыносимым. На её уход никто не обратил внимания – даже мама. Воздух у зелёного побережья был свежим и тёплым, и она села у края земли, отложив костыли. Только она закрыла глаза, подставляя щеки ласковым лучам заходящего солнца, как сбоку зашевелились кусты и раздался сдавленный женский смех, перемежающийся с бормотанием мужчины.

Умом Вероника хорошо понимала, что это какая-нибудь подвыпившая парочка со свадьбы, которая решила уединиться – но всё равно она напряглась. Застывшие краски вечерней природы и гулкая внезапная тишина вновь истончили хрупкую материю реальности, и она со страхом подумала, не начинается ли очередной её ночной кошмар. Так и было всегда – она блаженствует в каком-нибудь уютном и безопасном месте и вдруг слышит рядом с собой звонкий смех Инны Вебер…

Она сжала в руках лежащие на траве костыли. Кусты опять дрогнули. Смех прервался.

Не обращай внимания. Это не твоё дело. Они тебя не видят, ну и ладно. Вероника пыталась сосредоточиться на глади воды, на которой распростерся золотой мост солнечных брызг, но краем глаза беспокойно следила за смутным движением за зелёной бахромой.

Призраки. Они преследовали её по ночам – пустые коконы оборванных ею жизней, которые жаждали забрать её с собой. В своих снах Вероника всегда шла за смутными образами влюблённых, сколько бы ни силилась сопротивляться их зову. Но ноги сами несли её к ним – те самые ноги, которые днём отказывались ей подчиняться. И ей раз за разом приходилось столкнуться с убитыми лицом к лицу.

Они кружились в танце, как в тот далёкий вечер Дня Всех Святых – красная вампиресса и высокий стройный упырь в красивом фраке. Но когда Вероника подходила к ним, их лица начинали меняться. Белая кожа Инны серела, волосы становились седыми и ломкими, нос проваливался внутрь. Макс тоже преображался: на его щеках возникали чёрные провалы, а глазницы становились пустыми – и через считанные мгновения перед Вероникой стояли два разложившихся трупа, вылезшие из могил. Она в ужасе отшатывалась от них, и оба призрака шли на неё с жуткими мёртвыми ухмылками на скелетированных лицах.

Просыпалась Вероника в самый пронзительный, дребезжащий миг видения, когда Макс и Инна настигали её и хватали с обеих сторон в смертельные объятия. Не раньше и не позже. Веронике после кошмара приходилось включать свет и часами лежать, глядя на успокаивающий жёлтый шар лампы под потолком.

Женщина за кустами засмеялась опять и капризно воскликнула: «Ну всё, прекрати, Федя, хватит!». Веронике стало легче. Низкий прокуренный голос невидимой женщины не имел ничего общего с Инной Вебер – должно быть, его обладательнице уже лет за тридцать. Она расслабилась и стала наблюдать за возникающей тот тут, то там лёгкой рябью на воде. Ветер поменял направление – до озера с коттеджа донеслись отзвуки музыки и эхо криков: «Го-о-орь-ко-о! Го-о-орько!..». Вероника непроизвольно фыркнула. Скорее бы свадьба кончилась – ей хотелось домой. По сравнению с обычными неприметными днями её жизни сегодняшняя суббота выдалась слишком длинной и громкой. Оказаться бы в тёплой постели – и наплевать, что в закоулках забытья её опять могут поджидать призраки. Увидеть с ними было страшно каждый раз – но они в итоге тоже стали частью её жизни.

Вообще, после неудачной попытки самоубийства Вероника находила успокоение в том, что представляла своё существование как неудачное творение маститого художника. У любого, даже самого великого творца бывают чёрные дни, когда из-под кисти выходят не шедевры, а скучная посредственная мазня или даже хуже того – откровенная неудача, на которую стыдно смотреть самому автору. Вот и она стала подобным уродливым полотном: в роковой миг рука творца, начавшая своё дело весьма споро, дрогнула, и случилось то, что случилось. Тяжесть содеянного ею греха всё ещё отравляла душу тяжким грузом и порой доводила Веронику до того, что она кусала свои пальцы до крови, чтобы как-то отвлечься от боли, разъедающей её изнутри. Но она смирилась с ролью безнаказанного убийцы и хотела просто дожить оставшееся ей время без потуг и изысков. Судя по ноющим болям в печени, которые в последние месяцы усилились, ждать придётся не так долго. И не нужны ей ни слава, ни деньги, ни любовь – ни к чему назойливые виталики, семейное счастье, детишки, просящиеся на руку. Она всё это не заслужила.

Парочка в кустах ретировалась, и голоса смолкли. Вероника начала подремывать, убаюканная окружающим спокойствием. Она устало протерла глаза и взялась за костыли. Не хватало ещё дрыхнуть, развалившись прямо на берегу, как последняя пьянчужка. Придётся возвращаться на пир.

Подъем по крутому склону на возвышение, где стояла усадьба, заставил её вспотеть. Не достигнув ворот, Вероника обернулась и взглянула на озеро сверху. Солнце почти коснулось горизонта. Там, за километрами леса, тянулась колючая ограда военной зоны, а за ней – город.  В памяти вдруг с фотографической чёткостью всплыло воспоминание о вчерашнем сне: ночной город, она одна во мраке, который поглотил всю землю… и орды хищных теней, которые устремились к ней чёрным снегом. Вероника ощутила холод на коже, несмотря на зной.

Ну всё, всё. Пора идти в дом.

Она сделала шаг, и мироздание вспыхнуло огнём.

Сначала она подумала, что с её глазами что-то стало. Воздух вдруг обрёл красный цвет, будто на неё надели невидимые цветные очки. Что-то сильно толкнуло её в спину, но Вероника не упала. «Что…» – начала недоумённо вопрошать она себя, когда забор усадьбы вспорхнул на воздух, как картонная поделка. За ней она видела дом и людей, и все они тоже поднимались вверх – вращаясь, скручиваясь, ломаясь пополам. Стекла окон вмялись внутрь, будто сделанные из жести. Из багрового воздуха вылезли языки огня, и прежде чем Вероника успела понять, что происходит, всё вокруг уже охватило безумное ревущее пламя. Двор, коттедж, свадьба – всё потонуло в этом раскалённом море, и последним, что она видела, было чернеющая и рассыпающаяся в прах древесина стен.

А потом она осталась одна в огне.

Кое-что Вероника успела совершить: посмотрела на свои руки. И не нашла их. Они тоже опали горячим пеплом, а костыли расплавились и закапали крупными горькими слезами. Она ощутила, как танец огня кружит её и поднимает всё выше и выше в пучину, где нет направлений. Она попыталась закричать – но её лишили рта и горла, из которых мог бы исторгнуться звук. Мгновение – и глаза тоже оплавились пережаренной яичницей, вытекли из своих мест, и место ревущей стихии, обнимающей её, заняла вечная мгла.

 

Глава 15

 

Закат над рекой горел алым костром, но этот огонь не опалял и не коптил, а давал приятное тепло. Волны накатывали на камни и отступали, обтачивая их, и это противостояние рождало глубокие тёмные круговороты, которые были видны даже с горной вершины. Больше ничего не происходило – жди хоть тысячу тысяч лет на этом одиноком утёсе, ничего бы не поменялось, и спокойное летнее предвечерье длилось бы бесконечно.

Чёрная птица, дремавшая на вершине, открыла глаза. Перед её глазами ещё стоял образ чудовищного взрыва, который поднял её на воздух и обратил в ничто. Она помнила боль, которая пронзила каждую клеточку тела в последний миг, прежде чем огонь сожрал её.

«Где я?».

Ворона с недоумением огляделась и вздрогнула. Она знала это место. Да, определённо знала. Годы назад она была тут… Но тогда обличье у неё было другое, и на утёсе было совсем не так спокойно.

«Что произошло?».

Она не понимала. Только что ведь она была человеком – калекой, которая едва могла шевелиться… А теперь к ней вернулась пара больших сильных крыльев, и она могла парить в небесах до изнеможения – ничто более не приковывало её к земле. Но радости это не приносило.

«Не понимаю, – грустно размышляла ворона. – Ничего не понимаю».

И всё-таки она взмахнула крыльями и взлетела: не сидеть же истуканом на этом пустом месте. Поднявшись на приличную высоту, она неуверенно посмотрела вниз. Вершина горы будто указывала на неё каменным пальцем. На сером утесе осталось тёмное пятно там, где раньше пролилась кровь во время расчленения. Ворона вспомнила, как её голова висела, пронзённая пикой, и издала сдавленное карканье.

«Прочь отсюда, – подумала она. – Это нехорошее место. Нужно найти другой берег, там будет получше… Лечу!».

Мощные крылья рассекали воздух, оставляя таинственную гору позади. А вот река, похоже, не собиралась просто так отпускать её: сколько бы она ни летела, воды под ней были неизменны. И тут и там ей ухмылялись рты на чёрной глади. Ворона старалась лишний раз на них не глазеть.

Она летела час, два, три, сутки… месяцы, тысячелетия. Да и важны ли в этом месте отрезки времени? Одно ворона знала – она находилась в воздухе очень долго, и горная вершина давно скрылась за горизонтом, но кроме этого ничего не менялось. Солнце не сдвинулось на небосводе ни на йоту, а великой реке не было видно края. Куда ни глянь – тёмная вода, чуть окропленная красным золотом.

Крылья устали. Ворона не отказалась бы отдохнуть, но сесть было негде. Она подумала о том, чтобы вернуться обратно. Наверное, ей хватило бы сил на путь назад. Но ни за что, ни за какую награду она не стала бы этого делать. Вконец отчаявшись, птица стала нарезать круги в небе, лихорадочно двигая слабеющими крыльями.

«Что это значит? – снова подумала она. На этот раз вопрос в голове звучал устало и безнадёжно. – Зачем всё это? Как это всё произошло?».

И ещё вопрос – жуткий, заставивший её затрепетать – пришёл ей в голову:

«Кто я?».

Река безмолвствовала. Ворона была уверена, что это место знает все ответы, но никогда не скажет – будет вечно скрывать в своих безбрежных волнах. И ей никак не узнать…

«Нет, – возразила она сама себе, – есть способ».

Ей стало страшно. Она перестала летать кругами и опять устремилась вперёд в отчаянной надежде, что вдалеке мелькнет берег. Но силы таяли, а горизонт оставался пустым. Птица теряла высоту; тело наливалось тяжестью и приближалось к воде.

«Всё», – с неожиданным спокойствием поняла она. Теперь ей при всём желании не вернуться обратно. Даже если какое-то чудо подарит ей проблеск суши у кромки неба, у неё не хватит остатка сил, чтобы долететь до него.

Зато у неё ещё была надежда, что река действительно знает – и расскажет ей свои тайны. А если она ошибается… что ж, всё равно она устала от этой бесконечной суеты.

Собравшись с силами, ворона стремительно взлетела ввысь. Там, в холодном светлом просторе, она сложила крылья и камнем упала вниз. Рты на воде гостеприимно раскрылись и проглотили её, принимая в свои владения.