Дурацкая ночь
► Рассказ, 2016

Сон не наступал. Уж сколько он переворачивался с боку на бок, взбивал подушку, замедлял дыхание, докатился даже до такой пошлости, как подсчёт перепрыгивающих через забор овечек – не помогало ничего. Помехой служило буквально всё – начиная от мерного храпа друга, который видел уже девятый сон, улегшись с ним валетом в тесном сенном шалаше, и заканчивая редкими ночными криками чаек над озером. Раньше всё это его не раздражало – он, утомленный после дневной работы, быстро забывался крепким сном. Но не сегодня. Чем дальше в ночь, тем больше тяжелела голова, наливаясь свинцом – и больше ничего не менялось.

В конце концов, отчаявшись заснуть и выругавшись про себя, он на четвереньках стал продвигаться к выходу. Откинув в сторону грязное покрывало, служившее занавесом, он выбрался наружу, где с облегчением выпрямился во весь рост и стал массировать гудящие виски.

Позднелетняя ночь выдалась светлой и спокойной. Масляная луна заливала поверхность озера уютным желтым свечением. Воздух был насыщен ароматом скошенной травы; его выраженная свежесть, переходящая в прохладу, смутно намекала на северные широты и скорую осень. В пределах обозримого всё застыло и, казалось, не собиралось когда-либо вновь прийти в движение – и зеркальная водная гладь, и неровные бугры копен, и опушка леса, сливающаяся в сплошную чёрную стену. Всё между небом и землёй будто пришло в вечное равновесие, и мир этой ночью превратился в раз и навсегда написанную на холсте картину.

Он подошёл к берегу и, зачерпнув ладонями холодную воду, плеснул её на разгоряченное лицо. Освежившись таким образом, он вернулся к шалашу и задумчиво посмотрел на прислонённые к нему снаружи косы. Может, немного труда поспособствует тому, чтобы вернуть утерянный сон? Но, оглянувшись на луг, усеянный копнами, он отказался от затеи: поблизости они всё уже успели скосить, и ради незапланированной ночной работы нужно было идти чуть ли не до самого леса через болотистую низменность. Он вздохнул и вернулся в шалаш.

Устроившись на своём месте и закрыв глаза, он в очередной раз позавидовал сопящему другу. Если утром рассказать ему о своей проблеме, он, конечно, будет посмеиваться: «Вы слишком много работаете, успокоиться не можете, вот и сон от вас бежит. Расслабьтесь немного, насладитесь свежим воздухом». В чём-то ленивец, конечно, будет прав, но они всё же прибыли сюда не для того, чтобы праздно плевать себе на грудь, лежа в шалаше, да в озерце купаться…

Он сам не заметил, как медленные размышления перетекли в долгожданный сон. Но решительно всё шло не так этой ночью, вот и сон получился какой-то странный: вместо беспамятства голову заполонил калейдоскоп десятков (а потом и сотен, а потом и тысяч) нелепых образов: какие-то грязные городские площади, парки, комнаты невыносимо канцелярского вида, залы с длинными рядами кресел, заполненные людьми… Были и просторные поля, и жёлтые пашни, и даже бескрайняя снежная равнина до горизонта, освещаемая мертвенно-белым холодным солнцем. И он был везде одновременно, недоумённо глядя на происходящее тысячами своих глаз, и силился понять, что происходит. Всё больше и больше образов громоздились в голове, и он вдруг понял, что не выдержит этого, не сможет быть в стольких местах одновременно. В последний миг, натянутый до предела, когда казалось, что мозг вот-вот взорвется, вдруг всё пропало: он проснулся, обливаясь потом. В шалаше по-прежнему стоял мрак – солнце и не думало восходить.

«Дурацкая ночь», – раздражённо подумал он, переворачиваясь с левого бока на правый. В детстве мать говорила, что нельзя спать на левом боку, потому что так ты давишь своим весом на сердце, и оттого будут сниться кошмары. Может, дело действительно в этом?

Сон быстро накрыл его вновь, и на этот раз в его глубинах не было хаотического безумия, от которого плавился разум. Он вновь был один, а не расколот на тысячи частей, и возвышался над бушующим морем, за хлесткими волнами которого не углядеть горизонта. Вот только волны эти были не чёрными или синими, как на обычном море – их цвет был красным. Сначала ему даже показалось, что это огонь, огромное кострище, и он в нём горит – но стихия не причиняла ему вреда, и он, осмелев, стал отводить безумствующие волны в сторону от себя, и они послушно меняли направление по движению его руки. Его вскоре увлекло это занятие: будто новоявленный Посейдон или Моисей, он управлял этим странным морем, дирижируя волнами, заставляя их то бесноваться в шторме, то затихать в штиле. Сначала это было легко и приятно, но потом он стал замечать с тревогой, что чем дальше, тем хуже красная стихия подчинялась его велению, и волны стали строптивыми и неповоротливыми. Он стал размахивать руками яростнее, но те вдруг потяжелели и потянули его вниз, ближе к бушующей поверхности, которая ему больше не принадлежала. Оказавшись совсем близко к багровому и горячему, он с ужасом понял, что всё это время под ним была не вода, а кровь, солёная и дымящаяся, целый океан человеческой крови. Кошмар прервался, когда он с воплем отчаяния сгинул в нём.

Вновь тяжкое пробуждение с мокрой спиной, и вновь темнота – значит, заветное утро ещё далеко. Он отдал бы многое за то, чтобы эта нелепая ночь подошла к концу как можно быстрее, но, увы – не всё, что мы хотим, немедленно воплощается в реальность. Он откашлялся, прочищая пересохшее горло, и лёг на спину. И тут ему вспомнился ещё один приём из глубокого детства, которым он пользовался, когда глупые ночные страхи, время от времени одолевающие любого ребёнка, не давали заснуть. Нужно просто представить, что ты отгорожен от всего мироздания непроницаемой оболочкой, через которую никто и ничто проникнуть не сможет. Когда он был маленьким мальчиком, такой оболочкой служило шерстяное одеяло, в которое он закутывался с головой. Здесь шерстяного одеяла не было, но колючие стены шалаша вполне могли его заменить. Он полуулыбнулся с закрытыми глазами, представив себя в уютном недоступном лежбище, где никто не может нарушить его спокойствие: ну что за глупость, недостойная взрослого мужчины? Однако это вправду работало – он ощущал, как его охватывает нежная истома, сковывающая конечности, и мир, тот, который за стенами шалаша, становится далёким и размытым.

Шалаш постепенно вытянулся в длину, стал выше и шире. Там, где выход, забрезжил слабый свет. Он хотел обрадоваться, что наконец восходит солнце и нет нужды больше валяться здесь, но не смог. Все чувства пропали, как и способность двигаться и ясно размышлять. Единственное, что он мог – лежать неподвижно и бесстрастно наблюдать, как из этого света исходят люди, много людей, и проходят куда-то мимо него нескончаемой вереницей, бросая на него любопытные взгляды, как на пьяницу, валяющегося на обочине большой дороги. Он хотел спросить их, куда они идут и что им здесь нужно, но, конечно, не был на это способен в нынешнем состоянии. Да он и не был уверен, что действительно хочет услышать ответ – сама мысль о том, что кто-то из этой толпы может ему ответить – ответить честно, – почему-то казалась невообразимо жуткой, неправильной. Вот и оставалось лежать истуканом и покорно ждать, когда свет у выхода разгорится достаточно ярко, чтобы любопытствующие иссякли, видение прекратилось… и он проснулся.

Он снова выполз из шалаша и с удовлетворением увидел, что солнце поднялось над горизонтом и позолотило озерные воды. Ещё сумеречно, конечно, но вполне можно различить написанное на бумаге – значит, можно продолжать работу. А работать просто необходимо, хотя бы ради того, чтобы скинуть с себя противное липкое послевкусие прошедшей ночи.

Привычно усевшись на бревно, притащенное неделю назад из леса, он достал из дупла спрятанные там письменные принадлежности, открыл блокнот на последней исписанной странице и взял в руку карандаш. Сначала ему не удавалось вникнуть в смысл им же самим написанных слов, будто голова была набита ватой, но он упорно читал и перечитывал, и постепенно в разум возвращалась обычная для него ледяная ясность.

Что государство есть орган господства определенного класса, который не может быть примирен со своим антиподом (с противоположным ему классом), – начал писать он, – этого мелкобуржуазная демократия никогда не в состоянии понять. Отношение к государству – одно из самых наглядных проявлений того, что наши эсеры и меньшевики вовсе не социалисты (что мы, большевики, всегда доказывали)…

Треск ветки у опушки заставил его поднять голову и нахмуриться. Из леса вышел человек, который стремительным шагом стал приближаться к шалашу, то и дело отмахиваясь от мошкары, которая вновь закружила над лугом с восходом солнца. Человек на бревне быстро убрал карандаш и бумаги обратно в дупло. С минуту он пристально следил за пришедшим, подозрительно прищуриваясь, но когда тот оказался достаточно близко, чтобы можно было разглядеть его лицо, он заулыбался и энергично вскочил с места.

– Сталин! – радостно поприветствовал он утреннего гостя. – А я ждал вас только завтг’а! Какие новости? Как обстоят дела в Петг’ограде? Что велели передать товаг’ищи?