Глубокий сон Белоснежки
► Рассказ, 2014 (сборник «Никта»)

Ей приснился кошмар. Тяжёлый, запутанный, полный несуразностей, он не хотел её отпускать, но она сопротивлялась его хватке и наконец открыла глаза, избавляя себя от морока.

В спальне было темно – широкие окна занавешены бархатом, чтобы даже мягкий свет луны не потревожил покой молодожёнов. Она повернула голову вбок, увидела спящего королевича и улыбнулась: он, как ребёнок, засунул руки под атласную подушку и приоткрыл рот. Но даже в столь нелепом виде он был красив до невозможности, и её сердце, только начавшее биться ровно, снова затрепетало.

«Он мой, – подумала Белоснежка. – Я теперь королева, а он мой король. Моя мачеха мертва, и никто больше не будет строить козни против меня».

Воспоминание о мачехе погасило её улыбку. Перед глазами встала жуткая картина недавних дней – она на троне, королевич рядом, гремит оркестр, а перед ними под гогот тысяч собравшихся на свадьбу людей женщина, обезумевшая от злости и боли, мечется в раскалённых железных башмаках, и от её пузырящихся лодыжек по зале распространяется запах жареного мяса.

«Это было слишком жестоко. Да, она пыталась меня убить – и продолжала бы свои попытки дальше, не казни мы её… так ведь можно было покончить с ней по-другому. Но так решил мой любимый – что я могла сказать против его слова?».

Белоснежке не спалось. Может, уже настало утро, и только эти тяжелые шторы отделяют её от света дня? Она встала с постели и на цыпочках подошла к окну. Раздвинула шторы, выглянула на улицу – нет, ещё тихая ночь, и по небу плывёт далёкая серебряная луна. Взгляд Белоснежки остановился на горной вершине за лесом. Она подумала о гномах-рудокопах, приютивших её в чёрные дни. А ну как они и сейчас не спят, а возятся в своих шахтах, добывая крупицы рыжего металла?..  Гномов не было на свадьбе, хотя она и выслала в лес гонца с приглашением. Королевич был не в восторге от этого – он говорил, что свою награду гномы сполна получили золотом, когда прибыли во дворец, сопровождая стеклянный гроб с ней, и больше он не желает видеть этих недочеловеков. Но Белоснежка привязалась к этим смешным суетливым существам, охваченным мелочной алчностью, и хотела увидеться с ними снова. Впрочем, гномы не уважили приглашение, а может, и не получили вовсе – не всякий гонец мог отыскать их жилище в дремучем лесу.

– Моя королева?

Она обернулась. Синие глаза королевича были открыты – он смотрел на неё, и казалось, что его прекрасное лицо светится в лунном сиянии.

– Что-то вас тревожит, моя королева? Почему вы встали?

– Всё хорошо, мой король, – сказала Белоснежка. – Сон не идёт, и я решила взглянуть на город в ночных огнях.

Королевич встал, подошёл к окну и встал рядом с ней, взяв её за руку. Его ладонь была тёплой и мягкой.

– Правда ведь, он прекрасен? – спросил он.

Белоснежка опустила взгляд с горы на городские кварталы. Из королевского дворца обзор был превосходен: сплетения улиц, дома из розового камня и деревянные хибарки, огни светильников над дверями постоялых дворов и силуэты лошадей, везущих запоздалых путников – всё было видно, как на ладони. Сложно было представить, что теперь она полноправная правительница этого города.

– Прекрасен… – зачарованно повторила она вслед за королевичем. Её рука, находящаяся в его ладони, стала чуть влажной. Королевич это почувствовал:

– Моя королева, может, вам всё же нездоровится?

– Нет-нет, – она покачала головой. – Напротив, мой король, мне очень хорошо. Я не могу поверить, что это происходит на самом деле… Простите меня, мой король.

– И всё же, моя королева, позвольте… – королевич поклонился ей и отошёл в угол спальни, где на низком серебряном столике стоял большой кувшин с вином и блюдо с фруктами – апельсины, бананы, персики и даже волосатый сладкий картофель из далёкой заморской страны. Не было только яблок: Белоснежка приказала их убрать, едва заметила краешек наливных плодов.

Налив красного вина в кубки, стоящие на подносе, королевич вернулся к ней:

– Выпейте же, моя королева. Это успокоит вас. Нет такого беспокойства - мрачного ли, радостного ли, – которое не сумеет унять хмельной сок отборных виноградов.

Белоснежка взяла кубок, склонив голову в знак благодарности:

– Спасибо, мой король.

Она поднесла кубок к губам. Вино оказалось не сладким, как она любила, а терпким, горчащим во рту. Но королевич смотрел на неё, и она выпила всё до дна, чтобы не огорчать его. Супруг одобрительно улыбнулся, погладил её по длинным чёрным волосам… и вылил содержимое своего кубка в окно.

– Что вы делаете, мой король? – удивилась Белоснежка.

– Простите меня, моя королева. Я знаю, вам не впервой умирать, – королевич ухмыльнулся. – Так что не обессудьте, что я заставляю вас сделать это в очередной раз.

– Что?..

Пальцы вдруг перестали слушаться, и её кубок со звоном покатился по мраморному полу. В груди появилось неприятное стеснение, которое стало нарастать. Белоснежка сползла на пол, хватая ртом воздух. Королевич наклонился над ней хищным вороном:

– Моя королева, согласитесь, что всё придумано гениально. Народ вмиг поверит байке о последнем проклятии колдуньи, что пыталась вас изжить со свету – и добилась своего даже из могилы. Я буду безутешен, обнаруживши вас утром в постели бездыханной без всякой причины, и всё ваше царство, не сомневайтесь, будет скорбеть вместе со мной. На правах короля-вдовца я буду заботиться об осиротевшей стране, а через год или два издохнет мой старый больной отец, и я смогу править обоими государствами. Без шума, без волнений, без крови я добьюсь того, чего не смогли сделать мои предки – объединю два царства и стану единоличным их владыкой!

Белоснежка захрипела. Боль в груди стала невыносимой, и она едва могла понять, что говорит королевич. Лунный свет померк, спальня стала пустой и тёмной, но изломанный силуэт ещё высился над ней и вещал самодовольным голосом:

– Прощайте, моя королева. И уж будьте уверены, что больше не вернётесь в мир живых, я об этом позабочусь. У вас удивительная живучесть, которую не одолела ваша покойная мачеха, но, думаю, всепожирающее пламя справится с этой проблемой…

Ноги задергались в судорогах. Белоснежка на последнем дыхании собрала остатки своих сил, чтобы закричать, позвать на помощь стражу, дабы те увидели истинное лицо её супруга, разоблачили его злодейский план…

… но открыла глаза и увидела высокий белый потолок, озаренный зеленоватым светом электрической лампы. Над головой что-то назойливо попискивало. Она задвигала рукой, и приклеенная к запястью игла капельницы шевельнулась, вызвав ноющую боль в месте проникновения под кожу. Она застонала и обмякла, уразумев, что всего лишь увидела плохой сон. Неудивительно – голова её гудела, вся простыня была мокрой от пота, а к горлу подкатил сладкий ком, который рос в размерах с каждой секундой. Поняв, что долго не выдержит, она привычно нашарила указательным пальцем кнопку под кистью и нажала её.

Долго ждать не пришлось. Через полминуты дверь открылась, и в палату торопливо зашла рыжая медсестра в белом халате. Первым делом она взглянула на приборы. Убедившись, что ничего страшного не произошло, она заметно расслабилась, но всё же спросила:

– С вами всё хорошо, миссис Уайт?

– Ведро, – попросила она, удивившись, как сильно просохло за ночь горло: голос походил на скрип ржавой калитки.

Пока медсестра отошла к шкафу, миссис Уайт осторожно присела на койке, сдерживая рвотные позывы. Когда, наконец, перед ней оказалось белое пластмассовое ведерко, она склонилась над ним.

Позже, когда ведро было убрано, а медсестра подала ей стакан воды и вытерла края губ влажной салфеткой, она поинтересовалась:

– Который час?

– Половина одиннадцатого, миссис Уайт.

– Во сколько назначен осмотр?

– Планируется в два часа пополудни, но если вы почувствуете себя хорошо, то доктор Сингх к вашим услугам в любой момент.

– Давайте сейчас.

Медсестра посмотрела на неё с сомнением:

– Советую сначала позавтракать, миссис Уайт. Вы сейчас очень слабы.

– Я и после вашего пюре останусь слабой и больной.

Медсестра виновато отступила назад, и она почувствовала укол стыда:

– Простите, дорогая, мне не следовало так говорить. Чем раньше начнём, тем скорее все разговоры и процедуры закончатся, и я смогу отдохнуть.

– Понимаю, миссис Уайт.

– Скажите доктору, что я готова к осмотру, а я пока схожу в туалет. Вы можете отключить капельницу? Думаю, она достаточно накапала мне в вену.

Никто в коридоре не встретился ей, пока она шла в туалетную комнату, на которую указала медсестра. Она шла медленно, переваливаясь с ноги на ногу, преодолевая желание хвататься за стены. Белый коридор то раздувался перед глазами, то становился настолько узким, что грозил стиснуть её бока. В висках стучали маленькие чугунные молоточки.

«Чёртова терапия. Ведь до того, как я согласилась стать подопытным кроликом для них, всё было сносно, а сейчас… Послать бы их всех куда следует и тихо умереть».

Умывая руки, она всё-таки не смогла удержаться – оторвала взгляд от крана и глянула на себя, хотя зареклась не смотреться в зеркала месяц назад. Первое, что поразило её – то, что кожа её, казалось, светилась: она обрела такую невесомую бледность, что выглядела чуть ли не прозрачной. Должно быть, под более яркой лампой можно было бы легко разглядеть все лабиринты вен, которые пролегали под этой поверхностью, напоминающей папиросную бумагу. Лицо было похоже на маску: щеки ввалились, глаза, наоборот, выкатились, губы иссохли. Правда, какой-то румянец на щеках сохранился, но и он больше напоминал размазанный по лицу кровавый плевок, и в нём не было ничего здорового – должно быть, разрывы капилляров. Только густые тёмные волосы остались с ней от прошлой жизни. Она робко улыбнулась, но жутковатый вид собственных зубов, выглянувших из-под истощенных губ, напугал её – она отвернулась от зеркала. Что радоваться? Наверняка и волосы тоже скоро выпадут…

Через пятнадцать минут она вошла в просторный светлый кабинет с окном на всю стену. Врач – невысокий индус интеллигентной внешности, в круглых очках – торжественно начал, едва она уселась:

– Миссис Уайт, прежде всего, позвольте вас поблагодарить от себя лично и от имени всего общества за ваше самопожертвование и мужество, которое вы проявляете в тяжёлых обстоятельствах. Наша клиника сделает всё возможное, чтобы…

– Прекратите, – она устало махнула рукой. Доктор Сингх запнулся:

– Простите?

– Вы мой седьмой лечащий врач за год. Речей я уже наслушалась сполна, и они мне до смерти надоели. В том, что я по счастливой случайности умираю от этой заразы не так быстро, как другие люди, нет моей заслуги, поверьте. Если будете продолжать, чего доброго, ещё поверю, что я такая смелая и особенная, – она сделала попытку усмехнуться. – Так что сразу к делу, прошу.

Сингх кивнул:

– Хорошо, миссис Уайт. Как хотите.

Он пододвинул к себе большую стопку бумаг на столе:

– Консилиум нашей клиники подробно ознакомился с историей вашей болезни и методами лечения, которые применялись. Сочувствуем, что ни один из них не показал эффективность, но именно на основе изучения данных, полученных во время их применения, мы разработали новый метод, который принципиально отличается от всех предыдущих и может избавить вас – а значит, и десятки тысяч других людей – от этой болезни.

Доктор встал и подошёл к стенду, на котором были развешаны какие-то схемы и снимки. Может быть, он думал, что миссис Уайт в них что-то понимает, но для неё всё это было китайской грамотой.

– Итак, в чём суть нового метода? Если предыдущие попытки найти лекарство от Injusta Noverca были направлены на то, чтобы простимулировать организм выработать антитела на инфекционных агентов, то мы сосредоточились на исследовании сопутствующих явлений, которые происходят в организме при заражении…

– Я ничего не понимаю, – сказала она. – То, что меня целый год таскали по больницам и исследовательским центрам, не значит, что я теперь разбираюсь в своей болезни. Доктор Сингх, я обычная аризонская домохозяйка со средним образованием, даже таблицу умножения почти не помню. Пожалуйста, говорите проще. Я всё равно соглашусь на любое лечение и подпишу бумаги.

Доктор смущённо поправил очки:

– Простите, миссис Уайт, ради Бога… Я и сам сейчас волнуюсь. Слишком много изучал историю болезни, и теперь, когда вижу вас по-настоящему…

– Не волнуйтесь, – ободряюще сказала она. – Я никуда не денусь и на всё готова. Просто делайте, что должны, и я буду вам благодарна.

– В общем, если в двух словах… Вы, конечно, в курсе, что в большинстве случаев болезнь сначала поражает печень и лёгкие, хотя прямых причин этого не найдено – после попадания в кровь инфекция может проникнуть в любой орган. У нас есть определённая гипотеза, почему именно эти два органа попадают под удар инфекции, и если она подтвердится…

– … то это может быть ключом к созданию лекарства, – закончила она за него.

– Именно.

Печень и лёгкие. Конечно, ей ли не знать, каково это – мучиться ночами от удушья, когда из носа вместе с придыханием вылетают брызги крови, и сидеть, скрючившись пополам из-за тупой сосущей боли под грудью…

– Звучит интересно, – сказала она. – А каков шанс, что всё получится?

– Мы надеемся на лучшее, – уклончиво ответил доктор и сел за стол. – А теперь, миссис Уайт, перейдём к формальностям…

Она подписала бумаги, которые Сингх разложил перед ней, даже не пытаясь читать, что на них написано: всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы вязь подписи получилась изящной, и рука не дрогнула, выписывая уродливую ломаную вместо овала.

– Сейчас я направлю вас на томографию для предварительного обследования, – сказал доктор. – Перед началом курса лечения нужно зафиксировать текущее состояние вашего организма. Впрочем, если вы устали, то можно это отложить до вечера.

Миссис Уайт и правда чувствовала, что слаба, но и откладывать неизбежное ей не хотелось.

– Нет, всё в порядке, – ответила она.

Когда она в сопровождении рыжей медсестры пришла в кабинет томографии, молодой лаборант стал вводить ей в вену контрастный раствор. Её удивил цвет жидкости – эту дрянь ей вводили уже десятки раз, и она привыкла к тому, что контраст бывает либо прозрачным, либо имеет голубоватый оттенок. А тут он был ярко-красным, как сама кровь, как перезрелое яблоко. Каплю за каплей контраст цедили в руку, и она чувствовала холодок, распространяющийся по телу.

«Отрава, – думала она, борясь с вернувшейся тошнотой. – Ещё пару раз, и она, наверное, заменит мне всю кровь».

– Миссис Уайт, вы хорошо себя чувствуете? – лаборант всматривался в её лицо с беспокойством. – Если вам плохо…

– Нет-нет, – она встала с табурета, привычно зажав место укола куском ваты. – Куда идти?

– Сюда, пожалуйста.

В комнате с приглушённым светом громоздился томограф – устройство, испугавшее её, когда она увидела его в первый раз. В тот раз врачу пришлось битый час уговаривать её лечь и позволить этому чудищу из металла и пластмассы засосать её в своё жерло. Весь первый сеанс она лежала, закрыв глаза и сжав кулаки так сильно, что ногти поцарапали ладонь. Миссис Уайт всегда боялась тесных пространств – даже лифтом в доме старалась лишний раз не пользоваться, предпочитая подниматься по лестнице. А тут её заточили в узкую трубу, где нельзя было даже шевельнуть головой без того, чтобы стукнуться о стенку. Тот сеанс она пережила кое-как, вслушиваясь в громкий пугающий стук над головой. Ну а в следующие разы было проще: страх постепенно уходил, и скоро томограф стал для неё такой же привычной вещью, как кресло или кровать.

Но этот экземпляр её удивил. Миссис Уайт растерянно оглянулась на лаборанта:

– Почему он… такой?

– Что вы имеете в виду?

– Он выглядит не совсем обычно.

– А, вы о томографе? – лаборант улыбнулся. – Это обычный аппарат, только с особой конструкцией. Наша клиника получила его для опытного использования – скоро в каждой больнице будут такие же. Многие испытывают дискомфорт, когда им приходится ложиться в трубу, вот и появилась идея сделать аппарат прозрачным, чтобы не провоцировать клаустрофобию – всё видно и всё слышно. Наши пациенты уже оценили преимущества этой модели. Уверен, вам тоже понравится.

У неё возникло неприятное чувство, когда она посмотрела на прозрачный томограф. Длинная труба из синего стекла выглядела не то чтобы странно… зловеще. Это было подходящее слово. Знакомый ужас, с которым она распрощалась много месяцев назад, дунул ей в затылок.

– Пожалуйста, ложитесь, миссис Уайт…

Из трубы выдвинулась полка – тоже стеклянная. Она легла на неё, не чувствуя своего тела. Захотелось крикнуть: «Нет-нет, я не готова, мне стало плохо, давайте потом!» – и ей, конечно, позволили бы вернуться в палату…

– Готовы? – лаборант склонился над ней, заслоняя свет, и она кивнула.

– Отлично, давайте начнём.

Она въехала в трубу, и небьющееся стекло заключило её внутрь себя, отрезав от мира. Да, стены тут были прозрачными, и через них можно было видеть чуть размытый белый потолок – но она всё равно была одна, более одинока, чем когда-либо, и эта издевательская прозрачность лишь подчеркивала этот факт. А в тот, первый раз – пускай ничего было не видно, и она умирала со страху, но зато рядом был он; он ждал её, и она это знала. Это уже потом, полгода спустя, он сбежал от неё, гаснущей, как свеча, виновато сказав, что не может больше это выдержать. После этого только и осталось, что продолжать притворяться сильной – а какой был выбор?..

Она полуприкрыла глаза и стала смотреть на лампу, вслушиваясь в мерное постукивание устройства. Вздрогнула, когда белое сияние кто-то загородил. Это оказался доктор Сингх – он нагнулся над томографом, опершись рукой о толстое стекло:

– Как вы там себя чувствуете, миссис Уайт?

– Всё хорошо, спасибо, – сказала она раздражённо. Что он тут делает?

Рядом с Сингхом появился второй силуэт:

– Миссис Уайт, мы все очень благодарны вам за то, что вы для нас сделали и будете делать…

– Доктор Андерсон? – она удивлённо заморгала, узнав своего прежнего лечащего врача. – Вы тоже приехали сюда?

Стеклянный склеп обступили ещё несколько знакомых людей.

– Доктор Фридман? Доктор Форд? Доктор Вилковски… – ей стало дурно. – Как вы сюда попали? Что происходит?

Вилковски, пожилой плешивый врач с большим родимым пятном на левой щеке, прижался лицом к стеклу и плотоядно улыбнулся:

– А вам бы пора проснуться, миссис Уайт. Вы сослужили хорошую службу обществу, но скоро ему понадобятся новые услуги от вас…

– Да, у меня аж уже чешется между ног, – расхохотался пузатый доктор Смит, поглаживая свою пышную черную бороду. Врачи загоготали, наклоняясь к ней, и её мозг вдруг пронзила острая игла осознания:

– Нет-нет-нет, этого не может быть, перестаньте, оставьте…

– Просыпайтесь…

– … меня…

– Мы идём, о, мы придём…

– … в покое…

– Вы нужны нам…

– Мы вас получим…

– … поимеем…

– Нет!!!

Она забила руками и ногами, сжала руки в кулаки, пытаясь уцепиться за гаснущее видение, но так и не поймала – её выбросило из сна, блеск больничной лампы померк, превратился в серый свет заходящего солнца из кривого окошка. Она встала на четвереньки, потом на колени, заставив стальные звенья цепи недовольно клацнуть. Трясясь всем телом, она огляделась вокруг, отказываясь принять то, что видит – грязные углы, провонявшие мочой, деревянные колоды, шипы и гвозди, ржавое ведро с водой и тяжёлую дубовую дверь, через порог которой её заставили ступить много дней назад. Солнца здесь видно не было, а его лучи, проникая сквозь мутное стекло, теряли доброту, становясь продрогшими и больными, как она сама. Её ноги подогнулись, и она вновь упала, как подкошенная, на холодный земляной пол и схватилась за железный ошейник, как будто могла его снять. Но замок на обруче сидел крепко, ключ был у её мучителей, и не было никакой надежды спастись.

Она подползла к дощатой стене и прислонилась к ней голой спиной. На стене остались следы от её ногтей – в первые дни плена она питала надежду, что сможет как-то сломать эти доски, выдернуть, пробить. Но это оказалось тщетным занятием, и она давно прекратила эти попытки. Что ей теперь оставалось – сидеть с закрытыми глазами, обхватив руками колени, и пытаться заснуть и видеть сны, в которых она была далеко от этого зловонного места. Но сейчас погрузиться в грёзы у неё не выходило: во-первых, она выспалась, во-вторых, колючие боли на местах синяков и порезов усилились, а в-третьих, в голове всё повторялось эхо голосов из последнего странного сна. Сам сон уже рассыпался в прах, но злорадные голоса остались и всё повторяли, что они идут. И она знала, что это правда: плохое предчувствие никогда её не обманывало.

Почувствовав сухость во рту, она наклонилась вперёд и притянула к себе ведро. Поднеся его к потрескавшимся губам, она стала жадно глотать воду, которая противно отдавала рыбой. Напившись, она подобрала разбросанные по земле вокруг неё почерневшие кусочки и положила их в рот. Зубы больно вдавались в десны, когда она жевала испортившееся мясо. Скоро выпадут вовсе, если её продолжат кормить этой гадостью. Хотелось хлеба и зелени, хоть самую малость. Но просить ни о чём тех, кто к ней ходил, она не собиралась. Давно поняла, как дорого это может ей обойтись.

Дневной свет почти погас. Наступала ночь, и в дом подкрадывался холод. Будь он посильнее, то давно убил бы её, избавив от страданий, но даже природа была заодно с её мучителями. Впрочем, в её голову приходили и другие варианты того, как всё закончить: биться головой о стену, пока не расколется череп, или удавиться держащей её цепью, или… Даже самая скверная смерть не могла быть ужаснее её нынешнего существования, но что-то её удерживало от последнего шага. Вот и сейчас она, обсасывая большой палец, как маленький ребёнок, просто сидела в углу и ждала неотвратимого.

И они пришли. Голоса слышались издалека – нестройный хор бормотаний, выкриков и резких звуков, одновременно похожих на собачий лай и смех сумасшедшего. Она прикусила кончик языка, чтобы не закричать от ужаса. Голоса становились громче – и вот по окну прошлись длинные тени, перекрывая последние светлые лучи.

Она не знала, откуда явились эти создания и как они себя называют, но насчёт их происхождения сомнений не было – выродки, дети последней войны и дней, когда планета покрылась мраком из-за пыли, поднятой бомбами. Саму войну она почти не помнила – была тогда слишком маленькой. В её памяти сохранились бесконечные скитания с родителями в поисках лучшей жизни, но везде всё оказывалось только хуже. Радиация выкашивала население и заставляла природу корчиться, порождая причудливых, зловещих тварей. Деревья вырастали до облаков или, наоборот, могли умещаться в ладони; рыбы порой имели по сто слепых глаз; зайцы разрождались сотней детенышей, которые были больше похожи на крыс, и погибали во время родов, когда из них серой волной выплескивалось всё это чудовищное отродье. Люди тоже менялись – и те, которые сейчас пришли надругаться над ней снова, очевидно, тоже когда-то имели человеческий облик, или хотя бы были рождены от людей. Но ныне в их облике ничего человеческого не осталось. Недорослые монстры с приплюснутыми черепами, неразборчивой речью и неутолимой похотью, они, тем не менее, были разумны. По крайней мере, достаточно, чтобы понимать, что убивать свою пленницу сразу не стоит, если им хочется получать удовольствие продолжительное время. Именно поэтому здесь стояло ведро с водой и было протухшее мясо, и поэтому ей давали отдохнуть, прежде чем вновь прийти по её душу и тело.

Они вошли внутрь, толпясь у двери и довольно лыбясь. Поставили на пол масляный светильник, который принесли с собой, и маленькое строение озарилось оранжевым светом. Один из них стал раскладывать на валяющейся у входа деревянной доске содержимое потертого зелёного рюкзака. Она побоялась даже смотреть, что на этот раз они принесли для своих утех, и отвела взгляд. Семеро тварей стали сбрасывать грязные одежды, наполняя воздух омерзительной вонью. На голых бугристых телах остались только золотые цепи и украшения – непонятно почему выродки питали страсть ко всему блестящему. Свидетельством тому были её покалеченные уши, из которых они с мясом выдернули простые позолоченные сережки в первый день.

Первый монстр подошёл к ней с гадкой ухмылкой. Она поднялась навстречу ему, стараясь скрыть озноб. Он одной рукой схватился за держащую её цепь, а другой грубо развернул её и толкнул к стене. Она оперлась руками о шершавую стену, и в ней проснулась нелепая забота о том, чтобы в ладони не впились занозы. Монстр провёл волосатой рукой по её животу, попытался коснуться грудей, но рост не позволил ему дотянуться. Почувствовав его недовольство, она опустилась на колени, оказавшись на одной с ним высоте. Существо удовлетворённо причмокнуло и положило руки ей на плечи, и тут подошедший сзади второй монстр накинул что-то на её лицо. Это оказался красный металлический шар с кожаными лямками по обеим сторонам. Он напомнил ей о яблоках. Когда родители были живы, как-то раз осенью они забрели в заброшенный яблоневый сад, который всё ещё плодоносил. Правда, некоторые плоды выросли такими крупными, что были сравнимы с её головой, но были и нормальные яблоки. Как же они тогда объелись…

«Раньше у них такой игрушки не было, – подумала она, позволяя карлику впихнуть кляп ей в рот. – И откуда только они достают эти штуки?».

Карлик стал затягивать ремень у неё на затылке, лишая её возможности говорить, и в этот миг что-то случилось – в голове вспыхнуло озарение. Всё это было неправильно! Это железное яблоко, эти низкорослые извращенцы, это нескончаемое заточение… Не так всё должно было быть!

Она выплюнула кляп и, не разворачиваясь, пнула того, который щупал её за грудь. Ступня врезалась ему ровно в пах, и тварь отскочила со скулением. Улыбнувшись победе, она начала разворачиваться, но второй карлик проявил проворность и сбил её с ног ловкой подсечкой. Она упала, голова c хрустом припечаталась о стену, и силуэты тварей перед глазами превратились в красивую россыпь кружащихся в пустоте звёздочек.

Кто-то толкнул её в бок.

– Проснись, засоня! Сейчас засекут!

Она подняла голову, подслеповато щурясь и ощупывая пальцами правую щеку, которая горела огнём. Оказалось, она заснула за партой, даже не подложив руку под голову. Выпрямляясь, она задела локтем учебник, поставленный плашмя, чтобы её никто не видел, и книга шлепнулась о парту с предательски громким звуком. Алёна, соседка слева, только фыркнула.

– Так-так. Что у нас тут?

Снежана обернулась, заранее сделав виноватую мину. В проходе между рядами стояла Матрёна Вадимовна. Поджав накрашенные губы, она строго посмотрела на второкурсницу поверх стекол очков:

– Белкина, вижу, я вас совсем утомила своей лекцией?

– Нет, Матрёна Вадимовна, я вас слушала, – Снежана знала, что её ложь абсолютно беспомощна: заспанный взгляд и покрасневшая отдавленная щека выдавали её с головой. Но сказать что-то было нужно.

– Тогда будьте любезны повторить моё последнее предложение, – философичка надменно заулыбалась. Снежана приоткрыла рот, делая вид, что собирается с мыслями, и покосилась на Алёну. Та сидела очень прямо и, не глядя в её сторону, беззвучно шептала одно и то же слово. Снежана нахмурилась, пытаясь разобрать подсказку. По… пос…

– Так, не помогаем! – отрезала преподавательница, и последняя надежда на благополучный исход пропала. Снежана вздохнула и потупилась.

– Не видно, чтобы вы меня слушали, – выждав ещё пару секунд, Матрёна Вадимовна удовлетворённо цокнула языком. – А меж тем контрольная уже на следующем занятии. Смотрите, Белкина, и её не проспите.

Кое-кто на задних рядах прыснул, будто услышал смешную шутку. Одарив Снежану ледяным взглядом, философичка прошла к доске. Её крашеные волосы, собранные в пучок на затылке, были скреплены маленьким золотистым гребешком. При взгляде на него у Снежаны почему-то разболелась голова.

– Стерва, – прошептала Алёна, когда преподавательница отошла на безопасное расстояние. – Смотри, как бы на контрольной тебя не завалила. Она злопамятная, все это знают. Не зря ведь её Мачехой кличут.

– Ладно, ладно, – Снежана отмахнулась. Взяв ручку, она склонилась над тетрадью, всем своим видом выказывая, что старательно учится.

– Итак, продолжаем, – Матрёна Вадимовна взяла со стола указку. – Постмодернизм как явление стал логичным следствием информационного бума, связанного с широким распространением технологий печати. Двадцатый век стал эпохой расцвета средств массовой информации, и постмодернизм набирал обороты вместе с их развитием. Окончательное становление постмодернизма к концу второй половины столетия ознаменовало кризис традиционных форм творчества… Ну-ка, проверим, хоть кто-то читал учебник? – она оглядела аудиторию. – Кто скажет, чем в первую очередь постмодернистское творчество отличается от традиционного? За правильный ответ даю дополнительный балл на контрольной.

Студенты взволнованно зашушукались, но никто не спешил вскидывать руку. Снежана посмотрела на подругу, но Алёна лишь пожала плечами.

– Так я и думала, – презрительно усмехнулась Матрёна Вадимовна. – Итак, можете записать: если раньше главной задачей творчества было отображение реального мира или переживаний и фантазий автора, которые так или иначе тоже являются продуктом действительности, то основой постмодернистского искусства являются уже существующие произведения. Творение постмодерна зиждется на отсылках и аллюзиях к другим произведениям и не обязано иметь под собой какую-то основу, иной смысл, кроме как игру на узнавание с читателем или зрителем. Таким образом, происходит отрыв от изначальной задачи творчества как зеркала реальности. Некоторые видят в этом упадок современной культуры, некоторые, наоборот, считают постмодернизм высочайшей вершиной, – преподавательница снова начала вышагивать вдоль рядов парт, постукивая указкой по своей ладони. – При этом зачастую персонажи и образы из цитируемых произведений превращаются в массовом сознании в абстрактные архетипы современной мифологии, теряя свой первоначальный смысл и контекст… Я правильно говорю, Белкина?

Снежана, начавшая во второй раз дремать под монотонную речь Матрёны Вадимовны, вздрогнула:

– Да-да, конечно.

– Тогда, пожалуйста, приведите пример такого персонажа, – философичка направила на Снежану указку. «Ну что ж она за тебя уцепилась», – буркнула Алёна, но очень тихо, чтобы Матрёна Вадимовна её не услышала.

Снежана сцепила пальцы. Снова подставляться не хотелось. Она старалась воскресить в памяти слова преподавательницы и найти в них какой-то смысл, но в голове стоял густой туман. Чего ей хотелось сейчас – это заснуть. Но указка была поднята, и холодные глаза Матрёны Вадимовны следили за ней, а её губы были до того приторно-яркими, что Снежану замутило. Какой уж тут мыслительный процесс…

– Я не знаю, – сдалась она.

– Подумайте, Белкина. Подумайте хорошенько. Хоть что-то должно прийти вам на ум.

И опять эта коварная усмешка на её лице! Будто она не преподша, задающая вопрос студентке, а по меньшей мере палач, наблюдающий за агонией жертвы. Снежана удивилась, что на ум пришло такое сравнение. Закусив губу, она посмотрела на учебник и ещё раз попыталась сосредоточиться. Так, о чём она там болтала? Что-то про произведения, которые строятся на других произведениях… ахритипы… мифология… персонажи…

Её вдруг затрясло. Во рту застучали зубы.

– Что это с тобой? – удивилась Алёна.

– Не знаю… – Снежана растерянно смотрела, как пальцы самовольно отбивают чечетку на поверхности парты.

– Вам нехорошо, Белкина? – улыбка Матрёны Вадимовны никуда не делась.

– Да… я выйду, – Снежана поднялась на ватные ноги, не дожидаясь разрешения. На виду у всей аудитории она направилась к выходу. Никто не проронил ни слова; за спиной осталось гулкое молчание. Оказавшись в коридоре, она побежала. Женский туалет располагался на дальнем конце коридора, так что бежать ей пришлось долго, а дрожь в теле с каждой секундой усиливалась. Кости скрипели, пытаясь вырваться из суставов, мышцы растекались студнями, кровь вскипала, просясь наружу. Снежана так и не добежала до заветного убежища: за считанные шаги до двери с буквой «Ж» дрожь одолела её, разбила вдребезги, лишив человеческого облика и какой-либо формы вообще. Она потекла вниз в чёрную пустоту белой кляксой, и всё тянулась, тянулась, тянулась… Ей стало холодно и одиноко. Всё исчезло; вокруг не было ничего, ни единого пятнышка, за которое можно схватиться, разделить с ним это бесцельное скольжение вниз…

В конце концов, Белое Пятно смирилось со своей участью. Оно покорно растекалось по чёрному полотну, и долгое время не было никого, на что оно могло бы обратить внимание. Но потом рядом появился кто-то другой. Неясные багровые переливы возникли в темноте, заклубились дымом и наконец образовали большие красные губы, зависшие над удивлённым Белым Пятном.

– Кто ты? – спросило Белое Пятно.

– Твой враг, – Красные Губы дернулись в смехе. – Где белое, там явится и красное.

– Враг? – обескураженно произнесло Белое Пятно. – Но я не хочу, чтобы у меня был враг. Зачем мне с тобой враждовать?

– Затем, что всегда должно быть противостояние, – Красные Губы приблизились к Пятну. – Ты помнишь, как тебя зовут?

– Нет, – ответило Белое Пятно, помедлив.

– Что ж, я тебе помогу. Твоё имя – Белоснежка.

– Хорошее имя. А тебя как зовут? – поинтересовалось Белое Пятно, но тут же встрепенулось. – Нет-нет, не отвечай. Я вспоминаю… я знаю! Ты моя мачеха – злая королева, которая хотела меня убить!

– И это мне удалось, – захохотали Губы. – Спасибо наливному яблочку и твоей любви к сладкому.

– Но я жива! Я здесь, я осознаю себя! – Пятно пошло волнами от возмущения. – Ведь если бы ты убила меня, я бы исчезла, меня не стало!

– Тебя и нет, – уверенно парировали Красные Губы.

Белое Пятно не нашло, что на это сказать.

– Посмотри на себя! – рявкнули Губы. – Кто ты такая? Ничто! Абстракция! Голый образ без воплощения! Ты скитаешься из одного безумного сна в другой, меняешь лики, находишь всё новые дурацкие интерпретации, и к чему приходишь в итоге? Лишь к новому витку плохого карнавала, и всё повторяется вновь. Думаешь, то, что с тобой происходит – шизофренический сон? Но где ты окажешься, проснувшись? В каком новом извращённом видении собственного образа? Может, в кои-то веки окажешься не женщиной, а мужчиной? Или нет – собачкой. Так даже лучше: всем известно, что детишки обожают сказки, перенесенные в мир животных. А как тебе мысль перевернуть всё с ног на голову и сделать тебя злой, а меня невинной жертвой твоего коварства? Что скажешь, если в следующем мире между тобой и мной возникнет любовь, и мы будем кувыркаться вместе в одной постели? А что – интересно вышло бы. Или, может, хочешь попробовать себя в роли грозной воительницы, которой не нужен никакой слащавый королевич – ты сама поведёшь армию гномов штурмовать замок королевы? Есть вариации на любой вкус – выбирай, только не надейся когда-либо выбраться из этой чехарды!

– Нет! – воскликнуло Белое Пятно. – Это слишком ужасно… слишком жестоко, чтобы быть правдой. Этому должен быть конец!

– Увы, – Красные Губы скривились. – Хотела бы я, чтобы так было, ведь я тоже заключена в этих бессмысленных игрищах вместе с тобой. Ну а что поделать – как я говорила, конфликт всегда должен иметь место. Конца не будет, не надейся. Праздник постмодерна только начинается.

– Ты мне врёшь, – заявило Белое Пятно, затрепетав. – Не бывает лестниц без конца. Каким бы ни был глубоким сон, когда-то должно наступить настоящее пробуждение.

– Какой смысл мне тебе врать?

– Чтобы я потеряла надежду. Чтобы отчаяние сломило меня, и я перестала идти к пробуждению, – Пятно сверкнуло белым кристаллом. – Да, именно так! Я поняла, что происходит на самом деле!

– Просвети меня, – иронично выдохнули Красные Губы.

– Это всё твоих рук дело. Ты накормила меня отравленным яблоком, которое погрузило меня в сон, так? Но ты не была бы тобой, если бы всё было так просто. Нет, яд в яблоке был особенным – и это он, одурманивший мой мозг, насылает мне все эти ужасные грёзы, не давая проснуться. Ты хотела, чтобы я не только спала вечно, но и мучилась вечно, не находя выхода из западни!

– Тоже версия…

– Это не версия! – Пятно гневно вспыхнуло. – Это правда! Но я не сдамся, слышишь?.. Я раскусила твой план! Рано или поздно я проснусь, обязательно проснусь – тогда все кошмары развеются в одно мгновение, и я свергну тебя с трона моего отца! – Белое Пятно вспучилось от негодования. Красные Губы опасливо заскользили прочь от него.

– Ничего подобного! – крикнули они издалека. – Ты обезумела в попытке успокоить себя!

– Я сильнее твоей отравы! Исчезни! И не вздумай возвращаться!

Красные Губы послушно растворились во тьме, и Белое Пятно внезапно почувствовало удар. Оно услышало встревоженные голоса в темноте над собой:

– … как могли…

– … это всё ты виноват…

– … успокойтесь все, давайте снова поднимем…

– … смотрите, она шевельнулась!

Белоснежка размежила тонкие веки. Она лежала в хрустальном гробу, который обронили на землю, а рядом суетились гномы. Ещё мгновение в её разуме оставалось что-то очень важное, какое-то смутное зловещее знание, но потом этот призрак развеялся, и она, нахмурив лоб, подняла крышку гроба:

– Ах, Господи, где же это я?

– Белоснежка! – загалдели гномы. – Она жива! Жива!

Она поднялась, смахнув с подола платья кусок отравленного яблока, которое выпало из её горла, и лишь тогда заметила удивительной красоты юношу, который стоял рядом и смотрел на неё в восхищении. Он улыбнулся, перехватив её взгляд, и девушка смущённо стала перебирать свои локоны, в честь которых её и назвали Белоснежкой – настолько они были светлы. Юноша низко поклонился ей:

– Как я рад, что вы живы! Позвольте представиться – королевич края, что пролегает за этими лесами. Вы мне милее всех на свете; пойдём вместе со мной в замок моего отца, и вы будете моей женой!

Он протянул ей руку в белой перчатке, но Белоснежка не сразу ответила на его жест. Сначала она беспокойно посмотрела на деревья с густыми кронами, на опустевший хрустальный гроб, на пляшущих в порыве радости гномов, и лишь потом, осмелев, взглянула на королевича – на его лицо, умные чёрные глаза и гладкую кожу цвета шоколада, так похожую на её собственную.

– Я согласна, – наконец, молвила Белоснежка и подала руку счастливому королевичу.