Онейрофобия
► Рассказ, 2018

В углу моей спальни стоит высокий торшер, из-под абажура которого струится прохладный синий свет. Больше в комнате нет источников света и окон – только дверь, да и ту я держу закрытой, отворяя лишь когда вхожу или выхожу. Здесь всегда сумеречно и тихо – стены оббиты звукопоглощающим материалом, чтобы домашние не слышали истошных криков, которыми часто сопровождается моё пробуждение. В эту небольшую комнату я прихожу спать ежедневно, поцеловав перед тем жену и детей. Они с пониманием относятся к моей причуде, потому что знают, из чего она произрастает. Расположившись в постели, я протягиваю руку к лакированной тумбочке, которая стоит у изголовья кровати, беру оттуда пузырёк, привычно вытряхиваю на ладонь три белые капсулы (не больше и не меньше – я разумный человек и строго придерживаюсь предписания врача) и глотаю их, запивая водой из стакана, заботливо оставленного вечером на тумбочке женой. Эти горькие капсулы – единственные мои спасители, залог того, что предстоящая ночь не станет для меня пыткой. Но увы, они помогают не всегда. Далеко не всегда.

Многих мозгоправов я посетил за эти годы, потратил на них возмутительное количество кровно заработанных денег, но ни один из них не смог излечить меня полностью. Что только они не испытывали на моём бедном истерзанном разуме – от горы разноцветных пилюль до гипноза и трижды растреклятого лечения электрошоком, но всё было тщетно и в лучшем случае приносило облегчение лишь на время. Меня забрасывали ворохом бумаг, где они своими нечитаемыми куриными почерками уверенно выводили соображения о том, что со мною стряслось – но что мне толку от всей этой кипы документов, если жизнь моя не становилась лучше?.. Чаще всего в записях встречалось длинное неуклюжее слово «онейрофобия». Как доктора мне объясняли, это означало боязнь спать, ужас перед своими собственными сновидениями. Напрасно я убеждал их, что меня нисколько не пугает само сновидение, хотя бы бессчётно повторяющееся из ночи в ночь – да, это неприятно, но с этим я как-нибудь сжился бы. А вот то, что эти сны неизменно заканчиваются моей смертью, с каждым разом всё более изощрённой, и что в этот момент я чувствую боль, самую что ни есть реальную, неотличимую от того, что мою плоть действительно резали бы наживую при свете дня – в этом и заключается настигшая меня беда. Но это невозможно, отвечали мне эскулапы, снисходительно ухмыляясь – во сне невозможно испытывать боль, медицина не знает таких случаев. Скорее всего, это последствия перенесённой годы назад травмы – фантомные ощущения, иллюзия, коему я придаю чрезмерное значение собственными домыслами и паникой. И стоит мне только изменить своё отношение к сновидениям, перестать заранее трястись в страхе перед тем, как смежить веки, то мнимая боль исчезнет. Я слушал их, кивал, благодарил за советы, но внутри вскипал от негодования – что эти умники знают о том, что мне приходится переживать каждую ночь? Посмотрел бы я на их самодовольные физиономии после того, как им один-единственный раз во сне вспорют брюхо тупым мечом со всеми сопутствующими ощущениями! И какая мне разница, что рано или поздно я очнусь и окажусь на своей кровати, если я буду знать, что предстоящей ночью мне снова придётся биться в мучительной агонии?

В одном я был согласен с врачами – что моя напасть связана с увечьем, полученным мной во время падения с коня. Лучшие годы моего детства прошли на лошадиной ферме среди первозданной берёзовой рощи, и я научился сидеть в седле ещё до того, как начал читать. Ныне та ферма стала туманным воспоминанием в укромном уголке памяти, но страсть к этим грациозным созданиям – сивым, вороным, в яблоках – я пронёс через всю жизнь. Несмотря на городскую жизнь, в пучину которой я окунулся в головой, я раз в пару недель обязательно направлялся за город, где тренировали лошадей для скачек. Меня там знали много лет, в узких кругах я считался знатоком, способным объездить любого, даже самого строптивого, жеребца. Признаться, я сам со времен поверил в свою непогрешимость, и эта гордыня в итоге навлекла на меня беду: не справившись с обузданием Лоцмана, пышущего яростью кохелайна цвета ночи, я унёсся вместе с ним в лесополосу. Там, после очередного витка неравной борьбы, конь вздыбился и резким брезгливым движением сбросил меня со спины, как пушинку. Мне не повезло: падая, я впечатался затылком в пенёк, оставшийся от давно срубленного дерева. Помню, как серое облачное небо сначала закружилось, будто его сунули в центрифугу, а потом стало темно. Когда картина перед глазами вновь разъяснилась, голова звенела от отсутствия мыслей, а прямо перед лицом было что-то непонятное, расплывающееся, напомнившее мне средневековый замок с зубчатыми стенами. Как мне потом поведали друзья, в тот момент с ужасом несшиеся мне на помощь, после падения и удара головой я тут же самостоятельно поднялся, озираясь, будто искал коня (сам Лоцман к тому времени был уже далеко), потом развернулся, сел на корточки и стал внимательно разглядывать полугнилой остов дерева, только что поцеловавшийся с моим черепом. Похоже, неровный частокол щепок по краям пня мой травмированный и неспособный ориентироваться в происходящем мозг и превратил для меня в подобие древней крепости с башнями и защитными стенами. По словам друзей, я сидел так несколько секунд, прежде чем повалиться оземь уже окончательно, но мне самому казалось, что я смотрел на это могучее сооружение дни, если не месяцы, напролёт. Потом что-то ярко сверкнуло, как вспыхивает кинолента в повреждённом участке, и я нашёл себя уже на больничной койке с забинтованной головой.

Несмотря на чудовищный удар, который мог запросто расколоть череп на десятки частей, я получил лишь сотрясение мозга. В первые дни в больнице меня мучили головные боли и бессонница; в редкие моменты, когда мне удавалось ненадолго впасть в полузабытье, я видел некий образ, отдалённо похожий очертаниями на мою галлюцинацию после падения, и слышал резкие металлические звуки, похожие на звон множества лезвий. Но стоило открыть глаза, как химера спадала. Так продолжалось три дня и три ночи, потом всё будто отрезало. Спустя две недели я выписался, благодарный судьбе за то, что остался жив и здоров после столь опасного происшествия. Но оказалось, моя радость была преждевременной. Через месяц мой ночной отдых опять был нарушен повторяющимися видениями… но в этот раз всё было куда мрачнее.

Обычно сновидение начиналось глубокой ночью, когда большая часть времени, отведённого для сна, была позади. Я постепенно выпутывался из тёмного ворса беспамятства и обнаруживал, что вижу слабо светящееся пятно в форме того самого чёртового пня. Но по мере того, как размытая фигура становилась чётче и обретала детали, будто оператор крутил ручку настройки резкости, я понимал, что никакой это не пень, а величественный замок из серого камня – с двумя высокими башнями, устремлёнными в небо, крепостными стенами и пышными алыми стягами, развевающимися на ветру. Кругом стояла ночь, с небес на меня смотрели по-осеннему яркие звёзды, но спокойствия было не видать: замок был осаждён полчищами врагов, которые шли на последний решающий приступ, а я был одним из его защитников, которые храбро держали оборону перед превосходящей силой. Я знал, что война, длившаяся многие годы и запитавшая поля нашей страны кровавой росой, проиграна, и это место – последняя твердыня, после падения которой враг сотрёт мою родину с лица земли, разграбит и разрушит города, засыпав солью цветущие долины, где они стояли, и уведёт в рабство всех жителей, которые не будут убиты. Тем не менее, в моей груди были не безнадёга или страх, а горечь и гордость, смешанные с холодной яростью в адрес жестоких захватчиков. Я был, как и все стражи замка, полон решимости отстаивать наш оплот до последней капли крови. В моих руках были верные меч и щит, некогда врученные мне самим королём, и я стоял под твердокаменной стеной, чтобы вступить в бой с каждым варваром, который сумеет перебраться через неё. Вокруг кипел бой, звенели скрещивающиеся мечи вперемежку со страшными криками раненых и стонами умирающих. Пот ручьями катился по моему телу под тяжёлыми доспехами, стекал из-под шлема на глаза и мешал смотреть, но я продолжал биться, сражая одного за другим тех, кто спускался сверху. Беспощадный натиск врага приносил плоды – на стены с каждой минутой взбиралось всё больше воинов, и первый рубеж наших людей наверху уже не успевал скидывать их обратно или облить кипящей смолой во время подъёма. И на меня набрасывались уже не один, не два, а по три или четыре человека одновременно. Моё мастерство боя, закаленное в битвах молодости, было выше их на голову, но предельная усталость давала о себе знать: движения и удары становились неточными, я не успевал отразить все атаки орущих что-то на своём нечленораздельном языке противников с перекошенными лицами.

Последняя – и худшая – часть сна бывала разной, но неизбежно вела к моей гибели. Рано или поздно я совершал непростительную ошибку, и тут уже имелись вариации: меня могли лишить равновесия, выбить меч или щит из рук, либо чей-то быстрый удар достигал цели (в какое только место моего несчастного тела не впивалась безжалостная сталь!). Иногда происходило что-то вовсе из ряда вон: так, однажды меня задушил подкравшийся сзади во время схватки здоровенный детина, в другой раз я поскользнулся, когда от невыносимого напряжения свело ногу, и напоролся горлом на собственный меч (умирая и брызжа кровью из раны, я испытывал прежде всего стыд за позорную ошибку, над которой после битвы захватчики наверняка будут долго потешаться). А как-то у защитника на стене вырвали из рук ведро с горячей смолой, и эта адская жидкость вылилась прямо на мою голову. Да, в различных обличьях приходила ко мне смерть в этом страшном сюжете, и каждый раз вплоть до мгновения окончательной смерти, когда всё вокруг угасало, я отчётливо ощущал боль. Чувствуя солёный вкус крови во рту, вдыхая в последний раз осенний воздух с неуловимым ландышевым духом, я обращал стекленеющий взор в сторону башни, из которой за ходом битвы с тревогой следил наш благородный король. Когда всё кончалось, в потухшем сознании оставался лишь этот последний образ замка и зазубренных стен за ним, постепенно выцветающий до того невзрачного пятна, с которого всё и началось. Хватка кошмара наконец отпускала меня, я вскакивал на кровати с сиплым воем, судорожно хватаясь за части тела, из которых у меня хлестала кровь во сне, и видел успокаивающий синий свет торшера. Мне требовалось не меньше пяти минут, чтобы отойти от власти морока, убедить себя, что это лишь игра измученного былой травмой мозга и никто меня только что не резал и не бил. Только после этого я вставал и на цыпочках, чтобы не разбудить домашних, отправлялся на кухню освежиться и попить воды.

Так было раньше. И долгие же годы длились мои ночные страдания!.. Привыкнуть к этому было нельзя – попробуйте привыкнуть к тому, что едва ли не каждый день вас будут кромсать на куски, – но я почти смирился, решил, что этот крест мне не скинуть до конца жизни. Лишь таблетки, выписанные одним хорошим врачом, помогали иные ночи проспать без видений, но их нельзя было принимать часто, иначе эффект от них пропадал и затем долго не возвращался. Я думал, это самое большее, на что я могу рассчитывать. Но…

Это случилось в морозную ночь предновогодней недели, когда город объял густой ледяной туман. Как обычно, с тяжкими мыслями о предстоящих муках я погрузился в сон под покровительством синего сияния. Сновидение протекало обыденно – битва, изможденность, натиск неприятеля, неотвратимое поражение, – но под самый конец, когда бойцы противника обошли меня сзади и прижали к стене, отрезав пути для отступления и маневров, вдруг что-то повернулось в моей голове; на долю секунды греза потеряла власть надо мной, и я вспомнил, кто я такой на самом деле. Почему всякий раз я делаю одно и то же, если это из ночи в ночь подводит меня к бесславной гибели? Что будет, если на сей раз я поступлю по-иному?.. Ошеломлённый этим открытием, я оглянулся по сторонам и увидел ворота на стене, запертые на большой железный засов. Возле ворот никого не было, все были охвачены пылом сражения. «А что же будет, – подумал я, – если я открою их и сбегу отсюда, прорвавшись через ближние ряды врага? Они явно не будут ожидать, что кто-то откроет врата в разгар обороны, растеряются и не будут меня преследовать. Я смогу уйти живым из этой бойни, мне не придётся в который раз корежиться в предсмертных судорогах!». Подумал – и тут же вздрогнул всем телом, ужаснувшись тому, что такая страшная и подлая мысль смогла прокрасться в мой разум. Как я, один из доверенных королевских стражников, всю жизнь посвятивший служению монарху, могу позорно сбежать с поля боя? Да, война проиграна, но никто не отменял понятия доблести и чести! Как только ворота приоткроются хоть на пядь, эти мерзкие чужеземцы хлынут внутрь неостановимой лавиной, и замок падёт. Я, может, и спасу свою презренную шкуру и скроюсь в ночной мгле, но все мои боевые братья, друзья, знакомые будут обречены и умрут с проклятиями в мой адрес на устах. Захватчики казнят короля, и даже думать не хочется, что они могут сотворить с прекрасной добросердечной королевой, если она не успеет убить себя до того, как они ворвутся в её покои… Нет, нет и снова нет! Что за жуткое помешательство нашло на меня в кратчайший миг?..

Роковым стало для меня это недолговечное колебание. Внимание было отвлечено от нападающего воина, и в следующий миг он воткнул меч в мой правый глаз с такой силой, что я почувствовал, как лезвие царапнуло по задней стенке черепа. Боли не было – я умер сразу. Проснувшись, долго лежал и смотрел на потолок в раздумьях.

Шесть последовавших ночей я упорно продвигался к намеченной цели. С каждым разом мне удавалось перехватить контроль над мыслями и телом своей «сомнамбулической» личности на всё более длительное время, но рано или поздно он приходил в себя, с ужасом скидывал наведённое вражескими колдунами наваждение (так он это понимал) и вновь вступал в смертный бой с предрешённым финалом. В шестую ночь я почти успел добежать до заветных ворот, а в седьмую, пришедшуюся точно на Новый год… в ту ночь я сбросил засов, открыв ворота крепости перед атакующими.

Как я и ожидал, никого за воротами не было – они были слишком крепкими, чтобы пытаться их взять тараном, и вражеские войска были заняты карабканьем на стены по наспех прислонённым лестницам. До ближайшей группы было около десяти шагов. Конечно, они сразу меня заметили. Я не стал ждать развития событий и бросился наутёк в спасительный покров ночи подальше от костров и факелов, срывая на бегу шлем с головы (меч и щит я выронил ещё до того, как взяться за засов). Громадные врата, которые я, выходя, толкнул со всей силы, продолжали медленно растворяться – ни один силач не мог бы остановить их торжественный ход, обратить движение вспять. Я услышал громоподобный крик за спиной: «Измена! Измена!!!» Да, это была измена, и изменник с позором бежал прочь, чувствуя, как сердце выпрыгивает у него из груди. Обернувшись в какой-то миг, я увидел, как ликующая армия пчелиным роем вливается в проём, а поблизости никого не видно, но всё равно продолжал бежать, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова на растекающиеся ноги, пока одышка не схватила горло так, что я уже не мог даже вобрать глоток воздуха в лёгкие. Тогда я рухнул на землю лицом вниз, рассчитывая отдышаться, спрятавшись среди луговой травы, а потом красться дальше в сторону чернеющей впереди опушки, но вдруг последовала яркая вспышка, сокрушительный удар по голове, будто звёздное небо со всей своей тяжестью обрушилось мне на затылок – и меня выбросило из сна.

С той ночи ненавистный сон больше меня не посещал. Я поначалу не верил, думал, что это временное отступление, и не спешил переезжать обратно в прежнюю спальню. Но минул месяц, потом два, три, полгода – и всё было в порядке: во владениях Гипноса меня посещали лишь обычные смазанные видения, абсурдно склеенные из осколков дневных переживаний. И только к лету я с облегчением продал торшер с синей лампой и переоборудовал комнатку в кладовку для бытовых вещей, коей она и была раньше.

Сейчас я почти забыл о том, что когда-то испытывал чёрное отчаяние каждый раз с приближением тёмного времени суток. Был бы рад забыть полностью, но этого мне не позволяет один повторяющийся зыбкий призрак, возникающий во дреме на стыке между глубоким сном и лёгкой негой. Это случается редко, раз в три-четыре месяца – уже растворяясь в глубоких тоннелях забвения, я смутно вижу перед собой пепельное пятно, плавающее в необъятном мраке и будто пытающееся обрести ясные формы. Это ему всё не удаётся, и невозможно взять в толк, на что оно силится стать похоже – на щербистые останки спиленного дерева или на покинутый и разорённый старинный замок, чьи обугленные башни будто смотрят на меня с печалью и немым укором. Проплавав немного, загадочный образ бессильно рассеивается, тонет в блаженном мреяньи.

Жена говорит, что я иногда светло улыбаюсь во сне. Я больше не боюсь засыпать. Мне хорошо.