Москва
► Рассказ, 2014 (сборник «Никта»)

Я рос в запорошенном снегом безымянном северном поселении, где солнце было скорее случайным гостем, чем дневным светилом. Город окружала кочковатая равнина, летом дающая недолгую жизнь чахлым росткам, а зимой превращающаяся в заледенелую пустошь. Через неё текла широкая река с холодной ленивой водой, имевшая обыкновение промерзать чуть ли не до дна. Тем не менее, она была нашей кормилицей, и жители городка почтительно именовали реку «Матушкой» – она просто кишела рыбой, и в краю, почти лишённом зверья и растительности, ловля рыбы была промыслом, позволявшим людям выживать. Рыба была основным питанием нашей семьи: варёная, жареная, солёная, тушёная, вяленая, замороженная, и даже прокисшая – напоминающая вонючий студень, пролежавшая неделю в неглубокой летней землянке. Отец занимался добычей рыбы во все сезоны и сам весь пропах ею: скинь он все одежды и мойся целый час горячей водой, от него всё равно за версту разило бы влагой, солью и илом. Лишь в «пьяную неделю» в середине зимы, когда о солнечном свете нам напоминали лишь осторожные сумерки на востоке, а город окутывал обжигающий кожу ледяной туман, рыболовство прекращалось вместе со всей видимой жизнью в городке. Эти дни неспроста назвали «пьяными» – единственным занятием почти всех жителей в них являлось беспробудное общение с бутылкой. После пьяных дней все свалки утопали в пустых бутылках, и мы, малолетние детишки, развлекались тем, что били их, чтобы услышать звон стекла.

Отец утонул, провалившись под осенний лёд, когда мне было двенадцать. Через год во сне отошла бабушка, и я остался вместе с матерью и младшим братишкой, который к тому времени едва научился говорить. Так и вышло, что я поневоле стал главным в семье.

Я с головой окунулся в беспросветные рыбацкие будни, чтобы не дать нам умереть с голоду – хорошо, что отец успел научить меня азам ремесла. В первые недели я часто возвращался с пустыми руками, но затем мне начала улыбаться удача, и я набирал уверенность в себе. Я чинил старые снасти, учился торговаться, меняя у приезжих купцов рыбу на нужные вещи. А ещё приходилось противостоять тем, кто хотел отнять у меня улов – а таких было много. Люди, разочарованные тем, что река оставила их ни с чем, обращали взгляд на одинокого мальца, за которого некому было вступиться; я казался им готовой жертвой. Мне не раз в жестоких потасовках ломали нос, рёбра, ещё чаще я возвращался домой с синяками – но ни разу я не отдавал рыбу без боя, даже если против меня была пьяная толпа. Каждый раз сердце замирало от страха и волнения, но выказать слабость один раз значило проиграть всё своё будущее. Если обидчики узнают, что я сломлен, то я навсегда стану их любимой целью. Я видел, что происходит с теми, кто сдался – они приходили на реку рано утром или поздно вечером, когда там было мало людей. Ходили быстро, сутулясь и затравленно оглядываясь. Даже так не было случая, когда при них оставалась хотя бы четверть улова: если рыбу не отбирали на месте, то потом приходили к ним домой…

Так что я не мог избежать стычек. Всегда поднимался, когда меня валили с ног – размазывал по лицу кровь из носа, сжимал кулаки, на которых появились мозоли от частых драк, и опять бросался вперёд. Постепенно от меня отстали, поняв, что лёгкой победы можно не ждать. А через год-два я подрос, возмужал, набрался опыта и мог теперь без особых усилий одолеть хоть троих дылд, зарящихся на чужое добро.

Время шло. Солнце поднималось и опускалось, рыба приплывала на нерест и уплывала, гора стеклянных осколков на свалках росла – но ничего сверх того в городке не менялось. Я не видел, чтобы у нас возводился хотя бы один новый дом. Никто не приезжал к нам жить из других мест, никто не уезжал в поисках лучшей жизни. Население местечка постепенно сокращалось, но не было видно, чтобы это кого-то волновало и кто-нибудь задумывался о будущем. Пропахшие рыбой люди заботились о том, чтобы пережить очередную зиму, чтобы в доме было тепло и было чем набить брюхо и затуманить ум – а всё остальное их внимание обходило стороной.

Мне исполнилось девятнадцать лет, и теперь по хозяйству маме подмогу составлял младший брат. Сама мать сильно постарела и уже не могла заниматься домом в одиночку. Седина, раньше вплетавшаяся в её волосы украдкой, теперь царила в них вовсю, на лице пролегли глубокие жёсткие морщины. После одной особенно цепкой простуды она стала постоянно кашлять, хватаясь за впалую грудь. Я находил кровавые мазки в её плевках в лохань и знал, что это значит. «Холодный кашель» подкашивал многих на студёных равнинах, но я не хотел верить, что и мою мать он медленно съедает изнутри. Когда иными вечерами сон не спешил приходить, мне становилось особенно сложно отогнать тяжкие мысли. Тогда я осторожно вставал и притаскивал из угла ближе к печи сундук покойной бабушки. Внутри под аккуратно сложенными платьями из ситца (большинство из них бабушка носила всего пару раз в большие праздники) лежала жестяная шкатулка. Бабушка говорила, что она ей досталась от её собственной бабушки – стало быть, от женщины, приходящейся мне прапрабабушкой. В шкатулке были карточки с изображениями незнакомого мне места, которое с годами всё чаще занимало мои мысли.

Москва. Так назывался город, запечатленный на цветных рисунках. Прапрабабушка, по словам бабушки, была в молодости заядлой путешественницей и собирала такие карточки со всех мест, где она побывала. Их у неё было великое множество, но она раздарила, продала и потеряла при многочисленных переездах в Дни Грома почти всё, что имела. К тому времени, когда родилась бабушка, у неё остались лишь эти карточки, изображающие город со странным названием Москва. Несмотря на время, они оставались красочными и не бледнели, как другие цветные картинки из прошлых времён, которыми сверстники иногда хвастались.

В первый черёд меня поразило ясное голубое небо над Москвой. Небо и у нас можно было иногда увидеть, когда развеивалась скучная марля облаков, но оно никогда не принимало такой пронзительный оттенок, как на этих рисунках. А здания!.. Я и не думал, что можно построить такие высокие и красивые дома. Всё, что я видел в родном городе – деревянные бревенчатые хижины и среди них редкие каменные коробки на три этажа, имеющие стылый серый цвет. Открыв рот от удивления, я смотрел на купола, возносящиеся к синеве, высокие шпили и зубчатые стены, мощёные камнем улицы, вдоль которых гуляли люди в цветастой одежде. В сравнении с тем, что меня окружало, это казалось невероятным, выдуманным, сказочным – но бабушка утверждала, что прапрабабушка всё видела собственными глазами, смотрела на эти башни, ходила по тем улицам.

– А где находится Москва? – укажи кто-нибудь мне направление, я был готов в чём есть побежать к волшебному месту. Помню, я спрыгнул с колен бабушки, возбуждённо размахивая заветными карточками.

– Успокойся, внучек. Она находится очень далеко на юге. Ты не доберёшься туда ни за день, ни за неделю, – бабушка улыбнулась. – Чтобы дойти до Москвы, нужно проделать большой путь – это займёт месяцы, годы. Может быть, когда-нибудь ты увидишь её своими глазами, как моя бабка, но сначала нужно вырасти крепким и здоровым. А для этого что нужно сделать? – она лукаво посмотрела на меня, многозначительно кивнув в сторону стремительно темнеющего окна.

– Вовремя ложиться спать, – нехотя ответил я.

– Именно. Пора в постель.

А на следующий день я сделал глупость. Так хотелось похвалиться перед приятелями Москвой – и я, выпросив у бабушки одну карточку, показал её Димке, который жил через три дома от нас. Услышав мой рассказ о красивом городе, который посещала моя прапрабабка, он потёр свой конопатый нос и хмыкнул.

– Брехня всё это, – сказал он. – Нет никакой Москвы.

– Но как! – поразился я. – Вот она, взгляни!

– Ну и что? – Димка отобрал у меня карточку и разорвал её пополам, оставив меня стоять, разинув рот. – Это всего лишь рисунок. Говорю тебе, нет её! Мне деда рассказывал, что все большие города разрушили в Дни Грома. Вот тебе и твоя Москва!

Я врезал ему в глаз. Димка в долгу не остался – взвыл и ударил меня в челюсть так, что я откусил себе язык. Мы мутузились, катаясь по земле, пока проходивший мимо взрослый не дал нам обоим по подзатыльнику и приказал расходиться.

С того дня Москва не покидала мой ум. Мне не верилось, что столь величественное место могло быть уничтожено, и я надоедал всем от родителей до прохожих на улице расспросами о Москве. Обычно от меня просто отмахивались, как от назойливой мушки, кое-кто сердился, разок меня побили, рта не дав раскрыть – а те, кто удосуживался меня выслушать, равнодушно отвечали: «Ничего не знаю». И лишь единицы смутно вспоминали о городе с таким названием, но даже они ничего не могли сказать о его судьбе. Дни Грома были слишком давно, последние из тех, кто его пережили, умерли задолго до моего рождения, а Москва находилась далеко – неудивительно, что сведения о ней были скудными. Неопределённость только укрепляла меня во мнении, что слова Димки – не более чем наглая ложь, чтобы мне досадить. Однажды я даже собрался в дом Димки, чтобы поговорить с его дедушкой, который вот уже лет десять был прикован к постели. Едва я подошёл к калитке, с крыльца на меня с раскатистым лаем накинулся большой чёрный пёс. Я подобрал булыжник, чтобы кинуть в него, но когда пёс приблизился, испугался и убежал. Так мне и не удалось выяснить, соврал Димка или нет.

И вот, уже выросши, в те дни, когда умирала мать, я не искал утешения в бутылке, как поступал весь наш город – хмель мне заменяли карточки из детства. Они по-прежнему были яркими и манящими, и город, изображённый в них, казался красивым, как никогда. Разве не будет соразмерной жертвой потратить остаток своей никчемной жизни на поиски Москвы? Конечно, затея нелепая – но чем она хуже нынешнего бесцельного наблюдения за солнцеворотом?..

Однажды вечером, сидя у открытого сундука и в тысячный раз разглядывая карточки, я принял решение: рано или поздно я отправлюсь в путешествие. Может быть, вместе с братом, если он меня поддержит. Но это будет потом – я не мог бросить больную мать и намеревался остаться с нею до конца.

А конец был уже недалёк. В зиму, когда мне исполнилось двадцать два года, мать окончательно легла в постель. Днём и ночью она надсадна кашляла. Микстуры, которые я брал у приезжих купцов за немыслимую цену, помогали слабо. Летом она умерла; похоронив её в едва тёплой земле, мы с братом остались вдвоём. В нашем тесном домишке стало сумрачнее и холоднее, будто погасло солнце. Так оно и было: смерть матери отобрала у нас последние ласковые касания детства. В считанные дни мой брат из любознательного ребёнка превратился в неразговорчивого молодого мужчину, а я обнаружил в своих волосах первую седину.

О чём я в тот год думал меньше всего, так это о путешествии. Хозяйственные хлопоты поглотили нас, в них мы спасались от тоски. Мы вдвоём проводили время на реке от сумерек до сумерек и наловили рыбы раза в три больше, чем обычно. На вырученные деньги мы обновили свои истлевающие снасти, соорудили новый глубокий погреб, чтобы рыба не портилась даже летом, и построили пару больших судов. Видя наш успех, к нам стали приходить люди, просившие совета, а то и предлагающие помощь в обмен на долю улова. Многие из них просто пытались нас обмануть, но были среди приходящих и хорошие люди, с которыми мы стали работать вместе. Так образовалась артель из шести человек – неслыханное дело, ибо раньше у нас ловили только семьями и ни на шаг не отходили от проверенных дедовских способов ловли. Мы же пробовали новые подходы, некоторые из которых помогли значительно увеличить добычу. Работали посменно, забрасывая невод и бредень, траля на лодках дно реки. Даже рискнули выходить на добычу в «пьяные дни», открыв, к своему удивлению, что в самое тёмное время года рыба ловится лучше всего. Улов едва помещался в наш погреб, и мы построили новый – большой, с каменными стенами, обложенными льдом. Купцы, заметив, что рыба у нас свежее, чем у других, стали предпочитать брать её у артели, и деньги потекли к нам рекой.

Нельзя сказать, что наш успех нравился другим рыбакам, теряющим средства к существованию. Несколько раз нас пытались избить, а потом и вовсе прикончить. Мы все обзавелись оружием и старались не подставляться. По ночам кто-то поджигал наши дома и пристройки, крал рыбу, даже собак убивали. Жилище Романа, члена нашей артели, сгорело дотла – хорошо, что он сам с женой успел выбраться. После этого случая я понял, что так продолжаться не может. Признаться, и до этого меня мучила совесть: я воочию видел, как нищает и озлобляется город из-за нас. Я предложил друзьям принимать в артель всех желающих и распределять рыбу по справедливости. Роман и Фёдор были против, но остальные – в том числе мой брат Игорёк – меня поддержали.

Слух о том, что теперь каждый может прийти к нам, быстро распространился по городу. Артель стремительно расширялась. Мы разбили пяток лагерей выше и ниже по течению, чтобы рыбаки не толпились в одном месте. Теперь почти весь город имел дело с нами, и каждый из рыбаков мог быть спокоен за свой достаток. Поджоги и угрозы прекратились, и мы вздохнули с облегчением. Купцы тоже были рады такому повороту, так как могли покупать рыбу дешево и большими партиями. Дела налаживались.

Так прошло семь бурных лет, когда мне приходилось трудиться, не различая дня и ночи. На исходе седьмого года я поймал себя на том, что вновь всё чаще сижу у старого сундука, держа в руке жестяную шкатулку, и засматриваюсь на купола и шпили. Москва вновь заняла моё воображение, но теперь поход к ней представал не зыбкой мечтой, а вполне реальным предприятием. Деньги на путешествие у меня имелись, а артель могла сама позаботиться о себе – у меня было на кого её оставить. Игорь, несмотря на молодость, пользовался уважением среди рыбаков: из всех нас он был самым сообразительным и придумал много приёмов и уловок, которые привели артель к успеху. Как-то вечером я спросил его, сможет ли он управлять ею, если мне придётся отсутствовать год или два. Он удивлённо посмотрел на меня, но не стал ничего спрашивать, а уверенно ответил: «Да», – и у меня не возникло ни капли сомнения в том, что так оно и есть.

Я начал подготовку к отъезду. Постепенно отходил от суеты артели и общался с приезжими купцами, многие из коих за эти годы стали моими приятелями. Я расспрашивал их о Москве. Конечно, они о ней слышали; соглашались со мной, что город был, по слухам, крупный и очень красивый; предполагали, что она расположена где-то далеко на юге, куда их торговые связи не дотягиваются; и ничего более. Сведений о городе, кроме небылиц и баек, не было. Более-менее твёрдо из этих россказней можно было вывести лишь то, что до Дней Грома город занимал видное положение, но после того, как земля дрогнула и мир изменился, о Москве ничего не было известно. Возможно, виноват был Разлом, который зияющей бездной разделил континент на две половины, отрезав сообщение между севером и югом. Но люди уже полвека как преодолели Разлом, а о Москве по-прежнему не было ни слуху, ни духу.

И тогда я впервые засомневался в целесообразности своего похода. Писклявый голос Димки, который спился, не дожив до двадцати четырёх лет, всё твердил в ухо: «Говорю тебе, нет её!» – и чем дальше, тем больше я находил доказательств его правоты. В Дни Грома, когда сошли с ума и люди, и потревоженная ими земля, многие города обратились в прах. Всё указывало на то, что Москву тоже постигла такая участь. Я стал колебаться, плохо спал по ночам и всё не мог назначить день, когда я покину родное место.

Не знаю, к чему бы меня привели мои сомнения – но тут явилось непоправимое, заставившее меня вновь надолго забыть о городе-видении.

Непоправимое пришло совсем уж обыденно – просто вошло в дверь одним весенним днём, беспокойно накручивая на пальцы прядь длинных белокурых волос и кутаясь в бушлат, явно одолженный у кого-то другого (несмотря на весну, заморозки ещё не отпустили город). Как я узнал позже, бушлат принадлежал дяде непоправимого, который состоял в артели грузчиком. А пришло непоправимое жаловаться на сварливого кладовщика Нафанаила, который отказался выдавать причитающиеся грузчику караси его племяннице.

Я спросил у непоправимого имя. «Алёна», – ответила девушка. Я прошёлся с ней до склада, где наказал Нафанаилу выдать Алёне дядину рыбу. Потом сопроводил девушку до дома, а когда мы дошли до калитки, выкрашенной в синий цвет, долго не отпускал её и увлечённо толкал какую-то чушь о способах приготовления вкусной строганины, чтобы только видеть её румяное от холода лицо лишнюю минуту.

Через полгода мы с Алёной поженились. Ещё через год у нас родился первенец – девочка с большими тёмными глазами. Мы нарекли её Лилией в память о моей матери. У меня появилась ещё одна отрада в сумрачные «пьяные дни», а брат съехал в собственный дом, который мы построили вместе.

Торговля в городе шла вширь. Купцы, которые приезжали на север за рыбой, стекались к нам, и к нам же потянулись из других поселений те, кто хотел предложить им что-то помимо даров реки: целебные растения – детища короткого лета; полыши – лучистые камни, пролегающие глубоко под землёй и будто опалённые пламенем, ценимые на юге незнамо за что; шкуры немногочисленных зверей пустоши, ценные тем, что одежда из них согревала человека в лютый мороз и обеспечивала прохладу в жару… Множились чайные дома, постоялые дворы и, пожалуй, главный признак расцвета – дома блуда. Наш городок стал известен всему северу как Жабры: так его нарёк некий пройдоха с колким языком. Особенно оживилась торговля после того, как недалеко за рекой была обнаружена целая россыпь полышей, вмерзших в землю. Тысячи искателей удачи ринулись к нам, чтобы разбогатеть на камнях за одну ночь. Они принесли с собою алчность, порок, кровь и смерть – но так или иначе способствовали развитию города.

К своему сорокалетию я стал главой гильдии рыболовов и вошёл в состав городского совета. К тому времени я уже несколько лет не выбирался на реку, разве только летом, чтобы просто закинуть удочку. Тяжёлая молодость, проведённая по колено в ледяной воде, дала о себе знать: суставы ныли днём и ночью, несмотря на лечебные мази, а лёгкие, которые раньше выдерживали многие сутки пребывания на холодном воздухе, всё чаще пугали меня внезапной одышкой. Лишённый возможности непосредственно заниматься делом своей жизни, я сосредоточился на управлении гильдией и приглядывал за тем, чтобы никто в разросшейся артели не был обделён и обижен. Это было сложно – с ростом города люди в нём изменились. Прямое насилие, как на истоке нашего пути, было редкостью, зато расплодились мошенники и махинаторы всех мастей, которые не гнушались любой подлостью, чтобы урвать себе кусок большой рыбы.

В сорок три года я похоронил брата. Нелепая смерть – Игорь всегда презрительно относился к выпивке, а тут ни с того, ни с сего напился морозным зимним днём в трактире до полусознания. Вернувшись домой, он не смог открыть дверь ключом, присел отдохнуть на лавочку и так уснул. Утром скрючившееся у крыльца тело обнаружил казначей гильдии, который пришёл к Игорю по делу.

Гибель брата что-то переломила во мне. Нет, я не впал в уныние, не забросил повседневные дела, не дежурил на его могиле сутками. Должно быть, Алёне даже казалось, что я отнёсся к трагедии слишком холодно. Но так было только по виду – я был по-настоящему потрясён. Если угасание матери было необратимо и потому ожидаемо, то сейчас произошедшее казалось бессмыслицей. Игорь был моложе меня, умнее, красивее – да что угодно. Он не должен был так уходить. Так было неправильно. Всё было неправильно.

И тут в моей памяти вновь воскресли давно забытые цветные карточки из бабушкиного сундука.

Далёкая Москва. Башни, тротуары, каналы, купола. Город-сказка. Я уже не был тем наивным ребёнком и не верил, что город мог сохраниться в том же виде до наших дней. Если он и не разрушен, то наверняка выродился, как и всё вокруг, и теперь его не узнать. Что я увижу, когда найду его после долгих лет поиска? Забытые развалины? Почерневшие останки? Пустые оболочки, населённые призраками? Однозначно, это не стоило похода. К тому же в своём нынешнем состоянии – с подорванным здоровьем, стареющий и изъеденный горем – я мог не выдержать долгое путешествие. В моём попечении были семья и родной город. Вряд ли этот мираж, пусть и радужный, как мыльный пузырь в солнечный день, мог их заменить.

Несколько дней я жил, как в странном бреду. Ходил на работу, что-то говорил жене, гладил по голове детей, ругался с купцами, которые хотели меня облапошить – но это всё было ненастоящее, далёкое. Внутри меня шла борьба, и только она имела значение. Я должен был дать себе ответ, сделать выбор раз и навсегда – Москва или… или всё, что у меня есть.

На девятый день после похорон Игоря, когда начался тоскливый снегопад, я, наконец, определился. Вернувшись рано, я застал жену драящей пол. Мой младший сын ползал вдоль стены, а Лиля зубрила учебник грамоты, который ей давался с трудом. Я подошёл к жене и так встал, не могущий подобрать слова.

– В чём дело? – спросила она меня, удивлённо подняв взгляд.

– Дорогая… – я чувствовал, как язык во рту немеет.

– Да?

Алёна внимательно смотрела на меня ясными голубыми глазами, которые не потеряли с годами своей красоты. Я обнял жену за плечо:

– Ничего, милая. Я очень, очень вас всех люблю.

Минуло ещё пять лет, и в Жабрах грянул полышевый бум. Он произошёл не в один день, а набирал обороты постепенно – ископаемых камней рядом с городом находили всё больше, прибывали старатели со всё более совершенным оборудованием, и лучистые камни перестали быть диковинкой для горожан. Впрочем, в остальном мире люди сходили по ним с ума – и вот все окрестные земли оказались изрыты и перекопаны. Я не пытался влезть не в своё дело и занимался своей рыбой. Лишь в тот год, когда совет представил меня на должность своего главы, я в полной мере осознал, что происходит: рыбный промысел остался на задворках, и Жабры неуклонно превращались… нет, не в прииск, а в нечто большее. К северу от Разлома все денежные потоки проходили через нас, а торговые пути неизменно делали крюк и заглядывали в город. Жабры неотвратимо ширились, ввинчивались в небо шпилями каменных зданий, и я уже едва мог признать в них забытое Богом поселение моего детства, пропитанное запахом рыбьей чешуи. Город напоминал растущее дитя, вступившее в пору созревания и потому особенно трудное для присмотра. Я, как мог, старался приглядывать за его благополучием, направить развитие в нужное русло. В иные чёрные дни мне казалось, что всё тщетно – город стал слишком большим, чтобы пытаться с ним совладать, и скоро он погрузится в хаос, не выдержав собственного веса. Но отчаяние проходило, как дни без солнца, и тусклое светило надежды снова выглядывало из-за горизонта.

На мой полувековой юбилей гильдия старателей поднесла мне подарок, который я отказался принять, ибо он был слишком ценен. Гильдия всегда искала способы сблизиться с городскими властями с выгодой для себя, и поддаваться их лживой добродетели не стоило. Но один взгляд на подношение, которое внесли в мой кабинет, заставил меня задержать дыхание. Массивный полыш багрового цвета с тёмными прожилками внутри пробудил у меня воспоминания. Да, он оплавился, расплылся, почти потерял свою замысловатую форму – но всё же я узнал его!

После моего отказа под разочарованное перешептывание глав гильдии камень вынесли. Я провожал его взглядом, и по спине пробежал холодок.

Вечером я впервые за долгое время снова взял в руки жестяную шкатулку. Сидел на кресле-качалке в своей комнате, рассматривая карточки и раскуривая одну трубку за другой. Алёна с Лилей беспокоились за меня, спрашивали, всё ли хорошо на работе, и я врал им, что просто утомился.

Ночью мне не спалось. Голова была полна причудливых мыслей. Отчаявшись заснуть, я спустился в погреб, взял бутылку крепкого вина и залпом выпил чуть ли не половину. Это помогло: скоро мой хмельной разум погрузился в грёзы. Снилась мне Москва – она выглядела так же приветливо и красиво, как на рисунках, только вот звёзды на высоких башнях были оплавленными и почерневшими.

Встав рано утром, я тепло оделся, захватил трость и вышел на прогулку. Город уже проснулся, хотя до рассвета оставалось ещё полтора часа: везде горели огни, фыркали кони под кнутами ямщиков, люди спешили по делам. Я же шёл спокойно, выбирая окольные улицы, пока не вышел на окраину города. Здесь он сдавал натиск своих плодящихся домов перед равниной, которая с детства вселяла в меня страх.

Я окинул взглядом бугристую неплодородную землю, которая шла кочками и бороздами, будто некогда по ней прошёлся гигантский плуг. Вспомнил тот большой полыш, который мне вчера пытались подарить, и другие подобные камни, которые старатели годами извлекали из-под мерзлой почвы, а они всё не кончались. Полупрозрачные, разных цветов и оттенков, едва теплящиеся на ладони, будто когда-то вплавили в себя часть некой исполинской силы. Этим добром была богата наша земля. Происхождение полышей не было тайной для старателей: все открыто говорили, что они образовались в Дни Грома, когда, по легенде, сама планета закричала от боли, причиненной ей людским оружием, и сошла с места.

Почему наш город столь долгое время был лишён имени, и никто даже не пытался придумать ему название, будто боялся чего-то невысказанного? Всегда ли эти земли были пустыней? И неужто солнце над ними извечно висело так низко?.. Что здесь стряслось в пресловутые Дни Грома?

И ещё одно – как так вышло, что моя прапрабабушка растеряла карточки всех городов, кроме одного? Почему у неё, раз она была вольной странницей, не сохранился хотя бы один рисунок другого города?

Вопросы, на которые не было ответа. Их и не могло быть – слишком давно всё было, слишком хорошо забыто, и ничего ныне не вернёшь. Мир изменился. Я изменился.

Я перевернул открытую шкатулку. Цветные карточки посыпались на землю, но так и не долетели до неё – ветер подхватил почти невесомые бумажки и унёс их прочь от меня в пустошь. Я следил за их вихляющим полётом, пока глаза не перестали различать их в смутном сиянии рассвета. Тогда я развернулся и, прихрамывая, пошёл обратно в город.

Жабры – неблагозвучное имя для крупного города. Оно мало кому нравилось, и я знал, какое новое название я предложу на дневном заседании совета. Красивое. Загадочное. Манящее.