Кома
► Повесть, 2017
… Но те, вдвоём, казалось, только спят.Борис Пастернак

 

Часть первая

ВОПРОСЫ

 

1

 

Далеко-далеко у горизонта, где степь, покрытая желтеющей травой, встречалась с небом, плакал ветер. Это был именно плач, а не просто крик – ветер ревел, надрывался, порою набирая столь высокие ноты, что, казалось, он вот-вот сорвёт себе голос и замолкнет. Иногда он действительно успокаивался, но лишь затем, чтобы через минуту снова начать резать слух своей изувеченной скрипкой.

Расколов последнюю чурку на четыре полена, мужчина положил топор на землю, выпрямился и стёр со лба пот. Ветер раздражал его; он недовольно покосился в сторону тёмной степи, над которой плыла молодая луна. А с другой стороны к месту, где стоял человек, подступал лес – густой, дремучий. Вот с той стороны не доносилось ни шороха. Может, и шнырял где-то меж стволов какой-то зверь, но деревья быстро глушили звуки, которые пытались продраться сквозь них.

Человек присел на одно колено и стал набирать поленья из свежеобразованной кладки одно за другим – одно, два, три, десять… Ночь обещала выдаться холодной, и лишние дрова возле печи не помешают. Наконец, почувствовав, что если возьмёт ещё, то попросту не сможет встать, он поднялся, обхватил охапку полен двумя руками и направился к дому. Из печной трубы над деревянным строением выходили чёрные клубы вперемежку с редкими искрами. Месяц, попавший за дымку, размывался, теряя очертания.

Он тяжело поднялся на крыльцо по деревянным ступенькам, открыл скрипучую дверь и ступил внутрь. Внутри было светло: свечи в канделябрах на стенах были зажжены, на столе стоял масляный светильник, вдобавок пламя в печи тоже давало немало света. Мужчина подошёл к печи и вывалил дрова в нишу на полу, дно и стены которой были обиты жестью. Там уже лежали несколько полен, которые не уместились в печь во время первой топки.

– Не собираешься ещё занести? – спросили его.

Он снял рукавицы, на которые налипла вязкая древесная смола, отряхнул колени брюк и повернулся к столу. Женщина стояла там, у окна, наливая горячий чай в алюминиевые кружки. В тарелках дымился суп, его запах дразняще щекотал ноздри.

– Пока достаточно, – ответил он. – На ночь хватит.

– Тогда за ужин?

– Давай.

Он умылся у простого чугунного рукомойника, набрав воды из большого бака в углу. Вода была тёплой, чистой, со слабым ароматом хвои. Закончив, он потянулся к жёлтому полотенцу, которая висела на гвозде, вбитом в стену, но женщина воскликнула:

– Эй! Это моё полотенце.

– Твоё? – удивился он. – Тут всё ничьё.

– Это раньше так было, пока мы здесь не появились. Но раз мы теперь тут, то я себе выбрала это полотенце, а ты пользуйся синим. Мы и так за эти дни хватались за что попало…

Он пожал плечами и молча вытерся синим махровым полотенцем, сорвав его с соседнего гвоздя. Оно было больше жёлтого, из более грубой ткани и с узорами в виде снежинок.

Они начали ужин. Суп получился вкусным, и после третьей ложки он похвалил:

– Замечательный суп.

– Да, мне самой понравилось, – нескромно отозвалась она.

– Раньше уже готовила такой суп?

– Кто знает? Может, готовила, а может, и нет. Откуда я могу знать? Вот ты, например, скажи, – она со стуком опустила ложку на стол и стала смотреть на мужчину, подперев подбородок ладонью. – Ты раньше колол дрова? У тебя это неплохо получается.

– Конечно, – сказал он. – Уверен, что колол. Руки помнят.

– Но знать наверняка ты не можешь.

– Не могу, – согласился он. Слова вышли невнятными, потому что он отправил в рот очередную ложку супа.

– Вот и я о том же. Готовила ли я суп раньше? Наверное, да, раз он таким удачным получился. С другой стороны, может быть, как раз такой суп я и не готовила, потому что не любила супы. В кулинарии разбиралась, но сама предпочитала выпечку. А теперь, когда мы тут оказались и ты сказал, что хочешь на ужин суп, мне ничего другого не осталось, кроме как заняться им. И надеяться, что суп получится как надо.

Он нахмурился:

– Разве я говорил, что непременно хочу суп?

– Ты сказал: «Смотри, есть мясо и картофель. Приготовишь что-нибудь?». Выбор блюд небогатый, я скажу. Либо суп, либо рагу. А овощей и специй, чтобы приготовить приличное рагу, не так много – не хотела их тратить сразу, учитывая, что неизвестно, сколько нам тут ещё жить…

Она поднесла кружку к губам, чуть отпила и тут же поставила её на место:

– Нет, всё ещё слишком горячий. Язык обжигает.

– А мой в самый раз, – он попробовал свой чай и сделал глоток. – Жаль только, что молока нет. Может, память и отшибло начисто, но в том, что в прошлой жизни я не считал чай чаем, если в нём нет молока, я не сомневаюсь.

Он доел суп, старательно отскребывая от дна тарелки прилипшие разваренные зернышки риса, потом потянулся к блюдцу с сухарями. Посмотрел на собеседницу, чтобы что-то ей сказать, но увидел, что она зачарованно глядит на тихий огонь в светильнике, и её пальцы нервно постукивают по столешнице.

– О чём думаешь? – спросил он.

Она ответила, не отрывая взгляд от огня:

– И что будем делать дальше?

– Спать, конечно. Уже поздно.

– Я не об этом. Как долго это будет продолжаться? Думаешь, память вернётся к нам?

– Не знаю, – ответил он, немного помолчав.

– Какой сегодня день, третий? – она стала загибать пальцы, подсчитывая в уме. – Да, третий. Завтра будет уже четвёртый. Что мы сделали за это время?

– Не так уж мало. Обустроились тут, местность изучили, узнали друг друга…

– Узнали… – она усмехнулась. – Да мы сами себя не знаем, какое тут. Ну ладно, положим, мы теперь более-менее уверены, что вот прямо завтра не умрём. Можем немного расслабиться. Но что дальше? Мы же не можем сидеть вечно в этой лачуге!

– Вечно, конечно, не можем, – согласился он. – Но пережить зиму – это запросто. Ты же видела погреб, запасов там хватит.

– Пережить зиму? – она порывисто вскочила с деревянного табурета. – Отличный план. Будем сидеть на месте и ничего не делать. Подождём, пока не съедим всё припасенное, а там уже спокойно умрём с голоду.

– Успокойся. Сядь. Во-первых, – в его голосе появились стальные ноты, от которых она вздрогнула, – голод нам не угрожает в любом случае. В погребе не только еда, но и семена. После зимы мы можем их засеять. Видела, как заросла степь? Земля тут явно плодородная, да и в лесу дичи, должно быть, хватает…

– Ты умеешь охотиться?

– Не знаю. Может, и умею. А во-вторых, что ты предлагаешь? Идти в лес или степь? Мы ведь вместе искали дорогу и не нашли, а отправляться вслепую опасно. Где мы бы ни были, тут уже осень, места не обжитые, а теплой одежды у нас нет. Всё, на что мы способны, не рискуя замерзнуть насмерть – короткие походы. Половину дня туда, половину сюда. Если так хочешь, можем заняться.

– А сколько мы можем пройти за полдня? – с надеждой спросила она.

– Смысла в этом мало. На стороне степи и так всё видно, как на ладони, ничего нового мы там не найдём. А в лес идти опасно. Можно заблудиться, наткнуться на хищных зверей, да и в любом случае туда далеко не уйдёшь. Так что…

– Ну да, ну да, – она устало потерла лицо ребрами ладоней. – Ты прав, я это поняла. Но сидеть на месте вот так…

– А мы не будем сидеть, – заверил он её. – Мне тоже хочется знать, где мы и что происходит. В поход отправляться нужно, но не просто так, а хорошо подготовившись.

– Что ты имеешь в виду?

– Прежде всего, нужно обзавестись соответствующей одеждой. Еда у нас есть, так что за провизией дело не станет. А ещё нужно оружие на случай, если… – он осекся. – Мало ли что. Вдруг мы обнаружим людей, которые будут настроены к нам недружелюбно?

– С чего бы это? Мы ведь не будем нападать на них, просто поговорим.

– Ты уверена, что они будут знать наш язык? Что мы не окажемся для них чужаками или вовсе заклятыми врагами? У нас нет никакой информации, а положение, в которое мы угодили, явно ненормальное. Всякое возможно.

– Боже мой, – бессильно прошептала она.

Он проглотил остатки сухарика, допил чай и отодвинул пустую тарелку в середину стола. Масло в светильнике кончалось, но они продолжали молча сидеть на хлипких табуретах, не глядя друг другу в лицо. Огонь в печи тоже утихомирился и горел ровно, без задорных потрескиваний.

– Ишь как воет, – наконец сказала она полуудивлённо.

Он прислушался, и действительно – даже сквозь толстые бревенчатые стены в дом просачивались причитания ветра, который явно считал этой осенней ночью себя самым несчастливым существом на свете.

– Страх берёт от этого, – добавила она. – Вчера ночью тоже так ревел. Я вроде бы спала, но всё равно слышала. Проснулась в холодном поту. Интересно, тут всегда так?

– Осенью это неудивительно, особенно здесь. На границах разных природных зон сталкиваются теплые и холодные массы воздуха, вот и рождается ветер.

Она посмотрела на него с любопытством:

– Ты много знаешь о жизни в этих местах. Намного больше меня. Откуда?

– Хотел бы я сам это понять.

– А вот я точно никогда не жила на природе, – она вздохнула. – Как очнулась, сразу поняла, что всё вокруг такое… чужое, не моё. Наверное, в обычной жизни я жуткая белоручка. Сижу в квартире в большом-большом городе и носа оттуда не кажу.

– Может быть, – он усмехнулся.

Она тоже почти улыбнулась ему, но прикрыла рот рукой:

– Значит, всё, что нам нужно для похода – это одежда и оружие? И как мы можем их достать?

– На самом деле, одно связано с другим. В первую очередь нужно озаботиться оружием. Будет оружие – будет и одежда.

– Ты о звериных шкурах? – догадалась она.

– Да. Для начала нужно смастерить какое-нибудь охотничье снаряжение. Копьё, лук… Топор и нож есть, но они слишком маленькие, с ними в лес не пойдёшь. А вот когда наловчимся добывать дичь, то в материале для зимней одежды недостатка не будет. Ты умеешь шить? Обрабатывать шкуры?

– Н-не знаю, – она неуверенно посмотрела на свои руки. – Если не умею, то, наверное, смогу научиться.

– Отлично, – кивнул он. – Ну, вот нам и план на ближайшее время. С завтрашнего дня займёмся этим.

– Но всё это потребует времени, – сказала она. – Пока ты сделаешь оружие, пока раздобудешь дичь, пока я научусь шить одежду… Как думаешь, когда мы сможем выдвинуться в поход?

– Всё зависит от того, какие звери в лесу и есть ли они там вообще. Строить сейчас предположения… – он покачал головой. – Но ясно одно: совсем скоро пойдёт снег и ударят настоящие морозы. Если мы не успеем до этого, то придётся дожидаться весны.

– Ну нет! – воскликнула она.

– Идти в поход по незнакомой местности в мороз и бездорожье – это самоубийство, – он вновь взглянул на неё с жёсткостью, от которой по её спине пробежал холод. – Знаешь, мне тоже не нравится перспектива застрять тут на всю зиму, но умереть, не пережив её – это ведь ещё хуже.

Она не ответила. Встав из-за стола, она подошла к окну и прислонилась лбом о стекло. За окном была степь, расцвеченная лунным сиянием. По высокой траве пробегали волны, рождённые порывами ветра, и в ночном сумраке казалось, что там, в траве, резвятся невидимые существа.

 

2

 

Когда она проснулась утром, солнце было уже высоко. Жёлтые лучи проникали через окно и образовывали на дощатом полу прямоугольный солнечный зайчик. Она села на кровати, потянулась и дёрнула головой. Затекшие за ночь шейные позвонки хрустнули.

Одеваясь, она неодобрительно рассматривала убранство комнаты, которая стала её спальней. Обстановка тут, что ни говори, была аскетичной, как и во всём доме: только необходимое, никаких излишеств. Кровать – деревянный топчан с наброшенной на него жёсткой тонкой периной; постельное бельё из суровой серой ткани; приземистый шкаф для одежды, больше напоминающий сундук-переросток; тумба; табурет; одинокий светильник на подоконнике, стекло которого закопчено дочерна. Кем бы она ни была до того, как растеряла свои воспоминания, подобный интерьер не приводил её в восторг. Впрочем, острого отвращения к спартанским условиям она тоже не испытывала и пока довольствовалась тем, что есть.

Расчесав длинные волосы пальцами за неимением предметов туалета, она собрала их в хвост, закрепила простой резинкой и вышла в коридор второго этажа. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта – мужчина уже проснулся и начал свой день. Она спустилась вниз по слишком уж крутой лестнице, нервно хватаясь за высокие перила. Не приведи случай проделать это в ночное время: один неверный шаг, и шею сломать недолго.

Огонь потух ещё ночью – на первом этаже чувствовалась ощутимая прохлада. Она зябко поежилась, подошла к печи и надела рукавицы, которые валялись у поленницы. Загрузив дрова в печь, она подобрала кусочки коры с жестяного дна ниши и ссыпала их под поленья. Этому научил её мужчина ещё в первый день – увидев, что она тщетно пытается, ругаясь сквозь зубы, разжечь огонь, он показал ей, как это делать правильно: кора быстро разгорается от малейшего огонька, а уж это пламя обхватит край большого полена, и дело пойдёт.

Опыт брал своё: на этот раз озорной оранжевый язычок заплясал с первой попытки, но она просидела у открытой дверцы печи ещё немного, бесцельно зажигая одну спичку за другой и бросая их в огонь, где они чернели и рассыпались в прах. Потом, задумавшись, она случайно отправила в пламя незажжённую спичку. Серная головка презрительно фыркнула, на миг озарившись синим отблеском, который быстро исчез в жёлто-красной стихии. Она вздрогнула от этого звука, быстро закрыла дверцу печи, сбросила рукавицы и поднялась с корточек.

На столе остались крошки от сухарей – прежде чем выйти, мужчина перекусил всухомятку. Она сбросила их в маленькое мусорное ведро, которое было переполнено обрезками мяса и картофельной кожурой. Взяв ведро, она вышла на крыльцо, щурясь от яркого солнечного света. Всё казалось ей слишком красочным этим утром – и яростная желтизна степи, и хвойная зелень леса, и пронзительный океан без единого облака над головой.

Он был тут, рядом с домом – вооружившись ножом, сидел у кладки дров на большой чурке и увлечённо строгал длинную жердь. Услышав скрип двери, он обернулся и поднял руку в знак приветствия. Она ответила ему тем же жестом и пошла к нему по недавно протоптанной тропинке в траве.

– Что делаешь? – полюбопытствовала она, оказавшись рядом с ним.

– Да вот, пытаюсь плечо для лука смастерить, – он демонстративно прогнул упругую жердь обеими руками. – Надо же с чего-то начинать.

– Получается?

– Не уверен, – он с сомнением посмотрел на своё творение.

– А из чего тетиву будешь делать?

– В погребе есть веревки, которыми перевязаны мешки с картофелем. Я их осматривал, они достаточно длинные, чтобы пойти на тетиву. Нужно распустить их на волокна, а потом сплести несколько волокон между собой.

– Ты всё-таки знаешь очень много, – сказала она. – Не верю, что ты не был охотником до всего этого.

– Может быть.

– Значит, нам повезло?

Он промолчал, срезая с жерди небольшую неровность.

– Вот что я подумала, – продолжила она. – Может, это твой дом? Ну, это ты его построил или купил, не знаю.

– С чего ты взяла?

– Если выбирать из нас двоих, то гораздо больше шансов, что дом принадлежит тебе, а не мне, согласись.

– Или может оказаться так, что мы оба тут впервые.

– Конечно. Но ведь должна быть причина, по которой мы оба оказались тут в такой ситуации. Какой смысл был забрасывать нас в совершенно чужое место? Я могла бы поспорить, что до потери памяти это место кому-то из нас было хорошо знакомо. А может, и обоим сразу.

– Всё может быть, – он пожал плечами. – К чему строить предположения? Только себя изведешь. Сколько мы за эти дни пытались вспомнить хоть что-то – а толку? Я устал от этого. Сейчас нам лучше думать о будущем, а не о прошлом. А там, глядишь, что-то переменится, и мы вернём себе память.

– Да, – кивнула она. – Ты прав. Конечно.

Она ушла. Он несколько мгновений смотрел ей в спину, потом склонился над своим поделием.

Выгребная яма находилась рядом с уборной, почерневшей от времени и ветров. Яма была глубокой, и видно было, что её использовали очень мало: лишь на самом дне виднелись несколько засохших тёмных пятен. Она опрокинула над ней мусорное ведро и стряхнула остатки. Потом посетила уборную и стала возвращаться. На половине пути осознала, что успела продрогнуть: день был ветреным, и, хотя воздух не казался особенно холодным, его дуновение незаметно проникало под одежду. А платье на ней было самым что ни есть лёгким. Прав был мужчина, когда говорил, что в таком наряде далеко не уйдёшь. Подойдя к дому, она тоскливо окинула взором степь и вошла внутрь.

Умывалась долго, по несколько раз окатывая лицо холодной водой, потому что её не покидало ощущение, что она вся какая-то липкая, будто за ночь измазалась в дёгте. И даже после того, как умылась, неприятное чувство никуда не ушло. Она старательно вытерлась жёлтым полотенцем, на котором смеялось сотканное солнце, бодро выпрямилась и машинально поднесла руки к волосам, чтобы прихорошиться перед своим отражением. Но этот рефлекс из прежней жизни был бесполезен – в доме не было зеркал. Ни одного. Как будто тех, кто жил тут раньше, собственная внешность не интересовала вовсе.

– А может, тут жили вампиры, – пробормотала она и тихо засмеялась.

Что делать дальше?

Простояв немного в нерешительности, она подошла к печной плите и заглянула в кастрюлю с остатками вчерашнего супа. Совсем мало – на обед не хватит. Значит, пора заняться готовкой. Опять.

Спуск в погреб находился слева от входной двери. Ей не хотелось идти вниз – мало того, что погреб сам по себе был малоприятным местом, так она ещё и не согрелась после вылазки на улицу. Можно было бы постоять у разгорающейся печи, предаваясь приятной тёплой истоме. Но она сказала себе, что быть неженкой сейчас не время. То ли ещё будет, когда они отправятся в свой поход в неизвестность.

Она взяла со стола большую миску и светильник. Масла в нём было мало, но должно хватить на короткий поход под землю. Держа зажжённый светильник перед собой, она открыла дверь и стала спускаться вниз, чувствуя, как тьма смыкается вокруг неё. Тут ступеньки тоже были крутыми, и приходилось ступать очень осторожно, тем более что держаться было не за что – разве что за шершавые стены, готовые наградить её тысячей заноз.

В погребе пахло странно. Тут смешались запахи хранящихся бог знает сколько времени продуктов, приглушённые холодом, и ей в голову пришла занятная мысль, что так может пахнуть само время – вобрав в себя кучу знакомых ароматов, сделав из них единое варево и навечно их заморозив. Она пошла между рядами мешков и деревянных ящиков, которые громоздились друг на друге. С каждым выдохом изо рта вырывался пар. Потолок отстоял от её макушки по крайней мере на одну ладонь, но она всё равно инстинктивно пригибалась.

А вот и вскрытый на днях мешок с картофелем. Она стала подбирать клубни один за другим и бросать их в миску. Картофелины были большие, жёлтые, некоторые умудрились пустить рожки даже в этом мёрзлом царстве. Набрав их достаточное количество, она пошла за мясом. Оно лежало на полках в дальней стороне погреба. Шла она торопливо – робость движений, которая была, когда она только спустилась под землю, прошла. Теперь ей хотелось только побыстрее подняться в тепло: кончики её пальцев успели окоченеть, пока она возилась с холодными клубнями.

Куски мяса были навалены на полки беспорядочно, как в бойне, и примёрзли друг к другу. Вчера зрелище красных комков во всю длинную стену подействовало на неё угнетающе, но сегодня она ничего не почувствовала. Когда она взялась за большой кусок мяса с белеющей костью, вслед за соседом потянулись и другие. Ей пришлось несколько раз стукнуть по ним свободной рукой, прежде чем они отвалились. Кинув мясо в миску, она уже почти развернулась, чтобы уйти, и тут её взгляд зацепился за неприметный коричневый ящичек, который лежал в самом углу нижней полки. Вроде бы он мало чем отличался от других, но чем-то привлёк её внимание. Забыв о холоде и угнетающем духе ледяного подземелья, она подошла к ящику и наклонилась над ним, бросая на полки с мясом колыхающиеся ломаные тени.

– Надо же, – сказала она тихо, и слово покинуло её рот белесым облаком.

 

3

 

Он провозился несколько часов, бракуя жерди одну за другой, но к обеду всё-таки добился своего – подыскал идеальное плечо для лука. Ветка одного из молодых деревьев на опушке обладало нужными качествами – достаточно жёсткое, чтобы чтобы сопротивляться сгибанию, и в то же время достаточно гибкое, чтобы не разломаться после нескольких выстрелов. Он тщательно вычистил ветку, срезав всю кору, и вырезал кольцевые углубления на её концах, чтобы прикрепить туда тетиву. Самой тетивой он пока ещё не занимался, но чувствовал, что это будет тоже то ещё развлечение – он исследовал верёвку, найденную в подвале, и нашёл, что если взять два или даже три волокна от неё, то тетива почти наверняка порвётся в течение первого же часа охоты. Следовало использовать больше волокон, очень аккуратно перекрутив их между собой – но сколько именно?

Положив жердь на широкую чурку, которая заменила ему верстак, он встал и посмотрел в сторону леса. Может, стоит сходить туда, совершить прогулку перед первой охотой, не удаляясь далеко от опушки. Но он не успел обдумать эту идею как следует: на крыльцо вышла женщина и помахала руками, давая знать, что пора возвращаться на обед.

– Сейчас буду! – громко ответил он. Ветер подхватил его слова и донёс до дома. Женщина кивнула и вернулась в дом.

– Ну, как успехи? – спросила она, когда он усаживался за стол спустя пять минут.

– Потихоньку продвигаюсь, – бодро сказал он. – Надеюсь, к вечеру лук будет. А завтра нужно будет подумать о стрелах.

– Их ты тоже из дерева сделаешь?

– Из чего же ещё? Правда, возни с каждой стрелой будет больше, чем с целым луком.

Они стали есть рагу, приправленное нарезанной морковью. Потом он взял кусок хлеба и обнаружил, что он совсем холодный и жёсткий.

– Не успел как следует разморозиться, – сказала она. – Извини. Но рагу было готово, и я не стала ждать. Да и в таком виде есть хлеб вполне можно.

– Конечно, – он откусил кусок и стал с усилием его жевать. – А у тебя какие новости? Может, мне тебе что-нибудь смастерить?

– Нет, в доме есть всё необходимое. И даже больше, – загадочно добавила она.

Он посмотрел на неё.

– Я кое-что нашла в погребе.

– Оружие? – оживился он.

– Книги. Они лежали в картонном ящике на полке. Это и привлекло моё внимание, ведь все остальные ящики с провизией в погребе деревянные.

– А-а, – протянул он разочарованно. – И о чём же эти книги?

– О растениях и зверях.

– Учебники, что ли?

– Нет. Это скорее брошюрки. Погоди, сейчас покажу.

Она метнулась к шкафу, вытащила из нижней секции пару тонких книжек и принесла ему. Цветная картинка на обложке первой из них изображала охотника на лесной поляне, целящегося в здоровенного лося. Мужчина тут же засмотрелся на двустволку в руке нарисованного человека.

– Вот бы тут в доме такая штука оказалась, – сказал он. – Никакой канители с этим луком не понадобилось бы.

– Давай-давай, открывай, – она нетерпеливо махнула рукой.

Книга оказалась вовсе лишённой какого-то либо текста, зато с иллюстрациями на каждой странице – правда, всё больше черно-белыми угольными набросками. Рисунки изображали разнообразных зверей и птиц в обычной природной обстановке. Заяц, белка, медведь, рысь, волк, тетерев, глухарь… Он быстро пролистал книжку до конца, вглядываясь в страницы без особого интереса, потом поднял взгляд на неё:

– Может, это альбом-раскраска?

– Нет, я так не думаю, – она раскрыла книгу наугад и ткнула в верхний левый угол листа. – Как по-твоему, что это значит?

Страница была посвящена лисе – она настороженно смотрела на читателя из-за большого дуба. Там, куда указывала женщина, были цифры, набранные мелким шрифтом, которые можно было легко пропустить при невнимательном просмотре: «3000».

– Числа разные для каждого зверя или птицы, – она перевернула страницу. Там скалился тигр, готовящийся к прыжку, и число было побольше: «12000».

– И что это значит? – спросил он. Снова взяв книжку, он стал просматривать её с самого начала, на этот раз медленнее, проговаривая про себя каждое число и хмуря лоб.

– Я не знаю. Может, у тебя есть идеи?

Он покачал головой:

– Не имею понятия. Похоже на какой-то счёт. Может, подсчитывали поголовье зверья?

– Слишком круглые числа. Да и кто стал бы их подсчитывать? Зачем?

Он положил книгу на стол:

– Ты говорила, были ещё и другие книги в том ящике. Что в них?

– На самом деле, их там всего две, просто ящик забит многими экземплярами, – она подала ему вторую книжку. – Эта посвящена растениям, но чисел в нём нет. Зато там описано, что есть можно, а что ядовито.

Эта книга оказалась в два раза толще, чем первая, и была оформлена точно так же, если не считать того, что картинки тут были цветными – очевидно, они выпускались парой. Под изображениями был выведен один из трёх знаков – палец с поднятой вверх рукой, если растение или его плоды съедобные, запрещающий перечеркнутый красный круг – если несъедобные, а под частью иллюстраций ухмылялся человеческий череп – очевидно, употреблять в пищу эти растения было смертельно опасно.

– Интересно, – наконец сказал он, закрыв книжку. – Здесь только растения, которые могут произрастать в местном климате. Ничего экзотического – нет всяких там кипарисов и баобабов. Я думаю, всё, что здесь описано, можно найти в этом лесу или в степи.

– Да, я тоже заметила, – она кивнула. – То же самое с первой книгой, хотя я не особо разбираюсь в фауне…

– Нет, ты права. Там тоже лишь те животные, которые живут в лесу или в степях. Нет крокодилов и верблюдов.

– Но там есть тигр. Разве тигры живут в лесах?

– Почему бы и нет? Они много где живут. В пустыне, степях, в тайге.

– Ох, чёрт возьми, – простонала она. – Теперь ведь я спать не спокойно не смогу.

– Успокойся, – улыбнулся он. Впрочем, улыбка вышла какая-то напряженная.

– Успокоиться? – она всплеснула руками. – Зачем эти брошюры хранить в погребе? Это явно что-то вроде помощи тем, кто тут будет жить. Чтобы они знали, на кого охотиться, чего бояться. Эти книги специально оставили те же люди, кто собрали все эти припасы.

Он промолчал, потирая подбородок указательным пальцем.

– Вот сделаешь ты себе лук, – продолжала она. – Пускай хороший, крепкий, и ты сам умеешь из него стрелять. Но вот перед тобой выскакивает этот тигр, или волк, или… даже не помню, что там было ещё. И что ты сделаешь? Будешь со своими деревянными стрелами на них нападать? Это их только разозлит, вон они какие большие и злые в рисунках…

– И что ты мне предлагаешь? – он раздражённо дёрнул ртом. – Вообще не охотиться? И откуда мы тогда теплую одежду раздобудем?

– Я не знаю, – сокрушённо сказала она. – Но теперь мне страшно.

– Не паникуй. Ничего плохого ведь не произошло.

– Да, но ведь оно может произойти, – она вскочила и стала расхаживать вперёд-назад по скрипучим половицам. – Мы ничего не знаем о том, что происходит. Ну да, очнулись, испугались, понервничали, да и расслабились, увидев, что кругом ни души и место спокойное. А вдруг мы ошибаемся? Вдруг через минуту из леса набежит толпа дикарей и утыкает нас копьями? Или вернётся настоящий хозяин этого дома и будет вовсе не рад обнаружить, как хорошо мы тут обустроились на его владениях?

– Ну если это произойдёт, то с хозяином-то мы столкуемся.

– Я не о том. Неужели ты не понимаешь? Это странное место, вся наша ситуация странная, нужно быть готовым ко всему. Всё может перемениться в момент – мы можем снова потерять память, а то и что похуже приключится. Как ты можешь быть таким спокойным?

– Думаешь, если бы я бегал в истерике вместе с тобой и рвал на себе волосы, было бы лучше? – он усмехнулся.

– Да не бегаю я и не рву я на себе волосы!

– Разве? А выглядит очень похоже.

Она прислонилась спиной к стене и нервно рассмеялась. Он тоже улыбнулся. Впрочем, веселье покинуло их так же быстро, как нашло. Она с неким странным интересом проследила, как гаснет улыбка на его лице, и тихо произнесла:

– Кстати, тебе не кажется странным, что мы так быстро свыклись друг с другом? Всего четыре дня, как два незнакомца очнулись в одном доме, и вот мы уже свободно болтаем, как будто сто лет знакомы. Мне с самого начала даже не пришла в голову мысль, что тебя стоит опасаться, хотя это было бы разумно.

– Опасаться? Меня? – он широко раскрыл глаза.

– Конечно. В конце концов, ты мужчина, я женщина, и мы одни чёрт знает где. Мало ли какие намерения у тебя могут быть.

– Ну, знаешь! – он возмущённо приподнялся с табурета.

– Не обижайся. Это я так, для примера. Я знаю, что ты хороший человек и мне не надо тебя бояться. Но откуда я это знаю? Четырёх дней не хватит для того, чтобы составить такое глубокое суждение о человеке.

– К чему ты ведешь? Думаешь, мы были знакомы до того, как с нами случилось… это?

– Я почти уверена. Но сейчас я имею в виду другое. Кто может гарантировать, что мы теряем память впервые? Может, сейчас мы пытаемся познакомиться уже в сотый раз? И каждый раз, когда только начинаем узнавать друг друга, как пшик… – она хлопнула в ладони. – … и мы опять на нуле. И всё снова, и снова, и снова. Вот только и остаётся призрак прежнего знакомства где-то глубоко в разуме, и мы с каждым разом всё быстрее притираемся друг к другу. Ты не задумывался об этом?

– Конечно, нет. Это безумие.

– Естественно, безумие. Потеря памяти – вещь такая…

– Прекрати! – он вдруг стукнул кулаком по столу. – Ну зачем ты каждый раз во время еды начинаешь копаться в себе и во мне? Разве так сложно просто поесть и говорить о всякой ерунде вроде погоды?.. Да, я понимаю, что ты напугана и сбита с толку. Если тебе от этого будет легче, то мне тоже не нравится всё, что тут творится. Но если мы не хотим сойти с ума через пару дней, нужно держать себя в руках, хотя бы делая вид, что всё нормально. Я же тебе уже столько говорил об этом!

– Да, – она быстро закивала. – Говорил. Конечно. Но…

– Никаких «но». Пожалуйста.

Она закусила нижнюю губу, напомнив ей маленькую обиженную девочку, которой не разрешили выйти поиграть на улицу.

– Ладно, – сказала она наконец и подошла к столу. – Хочешь ещё рагу?

– Да, пожалуйста.

Пока она наполняла его тарелку, он принялся за хлеб и попытался насладиться молчанием в доме. Но тишина, повисшая в доме, оказалась даже хуже её беспрестанной болтовни.

 

4

 

К его удивлению, она сдержала слово не только в тот вечер, но и весь следующий день. Была немногословна, затеяла большую уборку и до вечера не разгибая спины хлопотала по дому, а во время еды не пыталась свести разговор к каверзным вопросам, хотя он временами ловил её задумчивый взгляд, устремлённый куда-нибудь в пустой угол, и понимал: то, что она перестала задавать вопросы вслух, вовсе не означает, что её внутренние терзания прекратились. Он же ушёл с головой в работу над оружием.

Лук и стрелы были готовы к концу пятого дня их нахождения в доме. Сделать стрелы оказалось, как он и предполагал, нелегко. Сначала он сделал пробную стрелу из отломленной части той же жерди, что пошла на плечо лука, но после первой же попытки выстрелить недоделанным изделием понял, что нужно брать другое дерево, потяжелее – стрелу попросту относило в сторону. Он пошёл в лес и отыскал там очень старое кедровое дерево. Оно не плодоносило уже давно, листья отмерли, а ствол превратился в камень. Даже с помощью топора ему стоило большого труда отделить одну из нижних веток. Зато, как только она оказалась у него в руке, он понял – это то, что надо.

До заката он выстрогал ножом три длинные стрелы, пока без наконечников и оперений. Сделал несколько выстрелов, смазав тетиву смолой. Полёт стрел ему понравился – они стремительно летели на расстояние пятидесяти шагов с угрожающим свистящим звуком. Если подобрать подходящий наконечник, то дичи несдобровать при попадании.

В хорошем настроении он вошёл в дом. Женщины видно не было – судя по звукам передвигаемых предметов, она вытирала пыль где-то на втором этаже. Он взял стакан, светильник и спустился в погреб. Из царства темноты и холода он вернулся с мукой в стакане и с банкой консервированных овощей. Последнюю он оставил возле печи, чтобы мёрзлое содержимое немного растаяло, а муку высыпал в малую кастрюлю, плеснул туда воды и размешал получившуюся клейкую массу. Потом поднялся наверх, где в коридоре увидел её с тряпкой в руке. Она устало прислонилась к косяку двери, ведущей в свою комнату, и потирала запястье. Увидев его, она вопросительно подняла брови.

– Сейчас, я на минуту, – он зашёл в свою комнату. Достав из сапога нож, он присел на корточки рядом с топчаном и вспорол перину. Он боялся, что перья внутри могли за многие годы превратиться в бесполезную труху, но, видимо, сказалось то, что на ней спали редко: ему удалось без труда вытащить несколько хорошо сохранившихся больших перьев. Подойдя к окну и посмотрев на добычу в угасающем свете дня, он довольно улыбнулся. Расположение духа стало совсем приятным.

Она так тихо вошла в комнату, что он и не заметил. Вздрогнул, только когда она заговорила у него за спиной:

– Я тут убралась, полы помыла, стены протерла горячей водой. Впрочем, тут и без того довольно чисто было, но я так, чтобы без дела не сидеть…

Он огляделся. Действительно, в комнате стало чище, а он сразу и не заметил. Ушло ощущение затхлости, покинутости. Теперь любой мог бы с первого взгляда сказать с уверенностью, что в доме живут люди.

– Да, тут теперь намного лучше, – кивнул он.

– А что это там у тебя? – заинтересовалась она.

Он продемонстрировал ей перья. Она оглянулась на распоротую перину и нахмурилась:

– Портим вещи, значит?

– Это для стрел. Из перьев можно сделать оперение. Без этого стрелы бесполезны.

Она протянула руку, и он отдал ей одно перо. Она покрутила его в руке, словно надеясь увидеть в нём что-то большее, чем засохшую часть тела давно умершей птицы, и вернула ему:

– Так когда у тебя первая охота намечается?

– Завтра. Сегодня вечером доделаю стрелы и с утра пойду на пробную вылазку. Пора уже.

– С одним луком?

– Лук – уже неплохое оружие. Чего ждать? Ты же сама хотела выдвинуться в поход как можно раньше.

Она почему-то покачала головой:

– Завтра так завтра.

«Она боится», – подумал он. И, как бы он ни старался отрицать это, её беспокойство передалось и ему. В голове вновь возникли образы хищников из книги, их раскрытые пасти и гибкие, готовые к атаке тела. До этого момента все его мысли вертелись вокруг оружия, о самой вылазке он думал мало. Теперь, глядя на темнеющий небосвод за окном, он испытал внезапное стеснение в груди.

Они вместе спустились вниз, где она, конечно, сразу обратила внимание на банку с овощами. Он объяснил ей, зачем вытащил её из погреба, вскрыл банку и вылил содержимое в тарелку. После этого женщина занялась едой, а он сел на табурет у огня, разложив вокруг себя лук, стрелы и инструменты. Первым делом он занялся наконечниками, вырезая их из пустой банки. Ножницы плохо брали жесть, и она пренеприятно скрипела, когда лезвия пытались её прокусить, но он был настойчив и медленно добивался своего. Так увлекся этим занятием, что только со второго раза услышал, как она зовёт его на ужин. Наскоро выхлебав бульон, он вернулся к печи и подбросил дров в пламя. Сегодня он собирался ложиться поздно, и ему нужно было хорошее освещение. Работа была придирчивой – очень осторожно, чтобы не испортить стрелы, сделать тончайший надрез на дереве, затем вставить туда наконечник или оперение, обрабатывая клейстером из муки. Одно неверное движение могло привести с таким трудом изготовленную стрелу в негодность, и он полностью сосредоточился на занятии, забыв обо всём на свете.

Лишь раз он отвлёкся ненадолго – филигранно вставив наконечник второй стрелы, он обернулся (может быть, в надежде похвастаться перед ней своим умением), но заметил, что в доме пусто. «Может, пошла спать?» – подумал он, но для обычного времени её сна ещё было рано. Он встал, подошёл к окну и увидел её возле дома со светильником в руке. Робкое пламя подрагивало, выхватывая из темноты её лицо. Она сосредоточенно всматривалась в небо, усеянное яркими осенними звёздами, будто чего-то ждала. Он смотрел на неё с полминуты, потом развернулся и пошёл доделывать работу.

 

5

 

Утро выдалось ветреным, и на небе появились гряды облаков. Вид их вызвал у неё тревожное ощущение: что-то не так было с этими облаками, которые не хотели следовать прямой дорогой, а скручивались на лету в замысловатые вихри с тёмной сердцевиной и белоснежными краями. Степь под ними колыхалась, как море, готовящееся к шторму. Выйдя провожать мужчину на охоту, она поневоле залюбовалась небом, потом посмотрела на него – замечает ли он тоже эту красоту? Но он был поглощён подготовкой к походу и не смотрел по сторонам. На спину вместо колчана для стрел он забросил потёртый серый рюкзак, обнаруженный в прихожей в первый же день. Концы стрел торчали из рюкзака, и он тренировался быстро их выхватывать и класть на тетиву. Получалось у него это не то чтобы очень умело. Она вновь почувствовала укол беспокойства.

– Далеко будешь ходить?

– Не думаю. Если дичи нет в паре километров от опушки, вряд ли она будет и дальше. Видимо, здесь люди давно не живут, и звери должны быть непугаными.

– А вдруг ты вообще ничего не найдёшь?

Он пожал плечами: «Видно будет». Потом нагнулся и засунул нож, лезвие которого было предусмотрительно обернуто в вырванную из одной из книг страницу, в правый сапог.

– Был бы тут компас, – сказала она. – А вдруг заблудишься?

– Не будет такого.

– Как будешь направление в лесу узнавать?

– Как-нибудь. По солнцу. По облакам. По приметам местности. По мху.

– По мху?

– Да. Мха в этом лесу много, и это хорошо. Он растёт в основном с южной стороны деревьев, там солнечного света больше. Надёжный ориентир.

– Надо же, – улыбнулась она. – А я и не знала.

– Я тоже не знал, – он проверил крепления рюкзака на плечах и повернулся к ней. – Просто заметил это, когда ходил в лес за жердями. Искал что-нибудь, что может помочь в ориентировании во время охоты.

Они ненадолго замолчали, глядя друг на друга, потом он сказал:

– Ну, я пойду. Вернусь после полудня. Может, ближе к вечеру, если дичь будет.

– Удачной охоты, – улыбнулась она. – Мы тут прямо как первобытные люди в пещере. Мужчина охотится, а женщина ждёт её у костра.

– Кстати, насчёт костра, – он кивнул в сторону кладки дров. – Я там с утра наколол полен, должно хватить на день с лихвой, если я вечером опоздаю. Топи, не жалей – чувствую, вечер будет холодным, вон какой ветер.

– Хорошо.

Она стояла на крыльце, опираясь о закрытую дверь, и смотрела, как он удаляется. Вот он подошёл к опушке, развернулся и помахал ей рукой. Она помахала в ответ. Серый рюкзак был виден ещё минуту, потом он скрылся среди деревьев. Лес поглотил мужчину тихо и невозмутимо, даже не заметив этого. Она вздохнула, зябко дернула плечами и вошла в дом.

Пока его не было, она решила заняться собой. Задернула занавески на окнах первого этажа и заперла дверь на массивный железный крючок изнутри (хотя, казалось бы, смысла в этом было мало). Воды в бак мужчина тоже с утра натаскал из озера, и она заранее поставила целое ведро воды греться на печи. Теперь она вылила три четверти в большую железную лохань, которая до того висела на гвозде в стене без дела, разбавила её холодной водой и, сняв одежду, встала в лохань. Мочалки и мыла среди примитивных туалетных принадлежностей в доме не нашлось. Первое заменило одно из многочисленных запасных полотенец из шкафа (вот уж в них недостатка не было), а второе… что ж, о втором оставалось только мечтать.

Водные процедуры заняли немного времени, и нельзя было сказать, что это было то, чего ей сейчас хотелось. Тем не менее, она почувствовала себя посвежевшей. Теперь нужно было заняться одеждой.

Вылив воду из лохани в траву у угла дома, она наполнила его снова остатками теплой воды и бросила туда своё платье и белье, которое за эти дни изрядно загрязнилось и пропахло. «Плохо, что оно светлое, – подумала она, рассматривая пятна на ткани. – На тёмном грязь была бы не так заметна. Ну что стоило мне перед потерей памяти надеть что-нибудь серое или синее, например?». Она стирала одежду, старательно сминая её в руках, пока результат не удовлетворил её. Бельевых веревок в доме не было, так что она просто придвинула табуреты к печи и развесила влажную одежду на них.

Пока платье и белье сохли – два часа, а может, даже три, – она сидела за столом, уронив голову на жёсткую столешницу, и ничего не делала. Осознание того, что она сейчас одна, да к тому же ещё без одежды, заставляло её чувствовать себя беззащитной перед странным местом и этим тихим домом. За предыдущие дни она, когда убиралась, пролезла в каждую комнату невзрачного строения, в каждый уголок, и ей даже казалось, что дом становится «своим», родным – но теперь она поняла, как ошибалась. Это всё ещё было совершенно чужое для неё место, таинственное, страшное, несущее какую-то неосознанную угрозу. И она боялась шевелиться, говорить, даже дышать, будучи нагой, одинокой и погружённой глубоко в тело этого строения.

Ближе к полудню одежда влага из одежды улетучилась достаточно, чтобы в неё можно стало вновь облачиться. Она открыла занавески и дверь; ей стало лучше. Она вышла на улицу, прошлась по тропинке до поленницы просто так, без особой цели, вдыхая свежий воздух, наполненный горьковатым травяным запахом. Облака всё ещё танцевали на небе, их стало ещё больше, иногда они надолго загораживали солнце, напуская тень на степь. Присев на чурку, на котором мужчина колол дрова, она стала смотреть в сторону опушки, надеясь, что вот-вот он появится там, усталый, но довольный, держа… ну, например, зайца.

«Что, если он завалит лося? – подумала она. – Он же не сумеет притащить его сюда. Ну, а если… тигра?»

Самодельный лук – маленький, хрупкий на вид, и всего три тонкие стрелы в рюкзаке. Которые он к тому же так и не научился быстро доставать.

Прошла четверть часа, ей надоело ждать и подставляться ветру, сидя в не просохшем как следует платье, и она вернулась в дом. Пора готовить еду. Сегодня, кроме привычного уже супа, ей хотелось состряпать что-нибудь особенное. И хотя она упорно оправдывала это желанием устроить вечером небольшой пир по случаю первой охоты, глубоко внутри себя она знала, что это лишь очередной способ сбросить напряжение, которое поселилось в ней с утра и с каждым проведённым в одиночестве мгновением лишь усиливалось. Она остановила свой выбор на черничном пироге: если ей не изменяла память, то среди стылых банок внизу было что-то, очень похожее на варенье из черники. Спустившись в погреб, стужа в котором сегодня казалась более лютой, чем в предыдущие дни, она убедилась, что так оно и есть — и через несколько часов уже самозабвенно месила взошедшее тесто, и легкая улыбка играла на её губах. Впрочем, время от времени улыбка пропадала, она растерянно вытирала белые от муки ладони и подходила к окну, чтобы проверить, не видно ли никого. Опушка леса оставалась пустой и с каждым её походом к окну всё больше мрачнела, теряя цвета – это множились тяжелые тучи, перекрывая небосвод. Скоро ей стало ясно, что сильного дождя не избежать.

– Надо скорей повернуть назад, дурачок, – пробормотала она. – Попадешь под ливень, промокнешь и заболеешь ещё…

Внезапно вырвавшееся ласковое и неуместное слово «дурачок» по отношению к этому мрачному и немногословному человеку удивило её саму, и она улыбнулась, почему-то прикрыв рот рукой, как будто её сейчас кто-то мог видеть.

Убедившись, что пламени в печи больше нет, она поставила пирог на противень и засунула в печь, плотно закрыв дверцу. Суп же давно был готов – пропитав своим теплым ароматом дом, он начинал остывать. Больше ей нечем было заниматься, и она опять вышла наружу.

Погода ужаснула её. Когда она находилась в натопленном доме, ветер казался умеренным, а ненастье – не страшным и в чём-то даже уютным, но когда первый же порыв ветра резанул по её щекам, она едва не вскрикнула. Степная трава легла почти горизонтально; тучи неслись с такой скоростью, что небо напоминало реку в бурный весенний ледоход. Время от времени края самых тёмных туч озарялись зловещим сиянием, и через какое-то время до опушки доносились отзвуки раскатов грома – пока ещё далёкие и глухие, но не оставалось сомнений, что скоро молнии заведут свой танец прямо над домом.

Она с трудом оторвала взор от грозного зрелища и с надеждой повернулась в сторону леса. По-прежнему никого.

Она сама не знала, сколько так простояла на крыльце в немом оцепенении, пока не начался дождь. Всё это время она напряжённо смотрела на опушку, где молодые деревья отчаянными взмахами веток пытались убедить её, глупую, скорее вернуться в тёплый дом. Два-три раза ей показалось, что между чёрными стволами кто-то идёт, и она непроизвольно сжимала кулаки и щурилась, но нет – это оказывался очередной плод её воображения или мимолётная блеклая тень, порождённая качающимися кустарниками. Когда головы коснулись первые капли дождя, она громко чертыхнулась. Оставаться на крыльце больше было нельзя.

Она вошла в дом, и началось.

Буря обрушилась со злым неистовством, будто стараясь сравниться с тем самым потопом, который некогда пожрал всё на свете. Через окно мгновенно нельзя стало ничего увидеть – бьющий в стекло ливень безнадёжно смазывал вид. Топот капель на крыше дома быстро сменился сплошным низким гулом. Дом окутался черно-белым сумраком, наполнился странными звуками по тёмным углам – что-то скрипело и трещало тут и там, и у неё не было никакого желания пойти выяснять причину. Зашипели в печи угли, на которые через дымоход попадала вода. Услышав это, она вспомнила о пироге, вытащила его — горячий и румяный, – поставила на стол. Запах свежей выпечки заставил её почувствовать себя чуть лучше, она даже отрезала себе кусок, чтобы полакомиться и отвлечься от дурных мыслей, но тут за окном полыхнула первая молния, которую не загораживали тучи, наполнив на миг дом жёлтым свечением, в котором плавали страшные угольные тени, и у неё пропал всякий аппетит. Её собственная тень легла прямо на стол – узкая и непропорционально длинная. Она закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки, но тут гром ударил железным молотом по ушам, и она не выдержала и громко всхлипнула.

«Нужно лечь спать, – пришла спасительная мысль. – Во сне не страшно. А утром… утром всё будет хорошо. Он вернётся, не может не вернуться».

Оставив отрезанный кусок пирога нетронутым остывать на тарелке, она поднялась на второй этаж и по тёмному коридору добралась до своей спальни. Вспышки молний стали почти непрерывными, и в их отсвете она увидела, как по углам комнаты под потолком на деревянных стенах появились длинные тёмные потёки. У неё ёкнуло сердце – в таком контрастном освещении они выглядели слишком похожими на кровь, сочащуюся из стен, но она тут же уразумела, что это всего лишь вода, протекающая через крышу, которая не смогла защитить дом от натиска разгулявшейся стихии. Она отвела взгляд от неприятной картины и с опущенной головой добралась до кровати, на которую легла, не раздеваясь, и закуталась в грубое одеяло, отвернувшись к стене. Но о быстром погружении в сон не могло быть и речи: даже через сомкнутые веки она видела мелькающие вспышки, а уж от рваных раскатов грома и вовсе не было никакого спасу.

Как же страшно и неуютно…

Вопросы, от которых хотелось закричать, снова заполонили голову. Где он? Кто он? Кто она? Что случилось с ним, почему он не возвращается? Что случилось с ними обоими? Что это за место? Что будет дальше?..

Ответов не было. Ночь делала дом всё более чёрным и шумным, и она была здесь совершенно одна.

 

6

 

«Дурак», – в который раз выругался он про себя, ковыляя вперёд и хватаясь за шершавые стволы деревьев, чтобы не свалиться с ног. В непроглядной темноте было сложно видеть, где деревья – недалеко не угадать с направлением, опереться на пустоту и потерять равновесие. Или можно не заметить пролегшую перед тобой ветку или корень и растянуться на земле. Спасали только молнии, позволяющие временами увидеть окружение – единственная польза от этого проклятого дождя. Без них он бы давно потерял всякое представление о сторонах света и расстояниях.

Самоуверенный, наивный, неумелый дурак.

Ненужный теперь рюкзак, сковывающий движения, он давно сбросил, едва понял, что он будет его только замедлять. Из левого бедра всё ещё сочилась кровь. Жгут, который он смастерил из того, что утром было тетивой для лука, помогал плохо. Боль почти ушла, вместо неё пришло онемение. Только когда он слишком резво переносил вес на левую ногу, рана простреливала сотнями острых игл, заставляя его закусить губу. Но это сейчас не было главной проблемой. Он с тревогой отмечал, что быстро слабеет. После каждого случайного падения становилось труднее подняться вновь. Так может дойти до того, что ноги просто откажутся идти, и он останется лежать в мокрой жиже из мха и грязи, беспомощно ожидая смерти от кровопотери… это ещё если повезёт. На запах крови вполне может явиться очередной хищник. Не хотелось о таком даже думать.

Он остановился отдохнуть у старой лиственницы, схватившись обеими руками за нижний сук, который был уже мёртвым, лишённым хвои. Тем лучше: ладони за последние часы стёрты до крови и подцепили сотню заноз. Он посмотрел себе под ноги и дождался новой вспышки с неба – всё верно, если судить по мху, он не сбился с пути. Опушка должна быть совсем близко, уж сколько он идёт – но разве не этой же самой мыслью он подбадривал себя час назад, два часа назад?

Молния. На этот раз он загодя направил взгляд на рану, чтобы оценить своё состояние. Увиденное не радовало. Порванная в клочья штанина пропиталась кровью и водой, края раны с лоскутками кожи почернели. «Жгут» на ноге почти слез и почти не препятствовал кровопотере. Он наклонился, стиснул зубы и в который раз затянул веревку потуже, зная, что всего через несколько минут она снова будет болтаться на бедре бесполезной повязкой. Когда после этого он снова выпрямился, резко закружилась голова, и темнота наполнилась лениво плавающими белыми кругами. Если бы он не держался за сук, то точно упал бы.

Нужно идти дальше. Осталось немного. Спасение близко. Не мог он успеть так глубоко зайти в незнакомый лес, чтобы обратно пришлось тащиться до утра даже таким черепашьим ходом, на которое он только способен сейчас.

А если успел – что ж, значит, дурак.

Дождь тогда ещё не начался, но в том, что он скоро будет, не было сомнений. Но возвращаться с пустыми руками не хотелось, поэтому он медлил. Медведя он издалека не заметил, иначе мог бы притаиться или тихо уйти. Но он был настолько увлечён кропотливым разглядыванием веток ближайших деревьев в надежде увидеть мелкого зверя или птицу, что почти не обращал внимания на расстояние подальше, где деревья начинали смыкаться. Медведь наблюдал за ним неподвижно и, должно быть, удивлённо. Когда вдруг одна из серых теней пасмурного дня пошевелилась, человек едва не выронил лук от неожиданности. Медведь же неторопливо выступил вперёд, и под его весом хрустнула сухая ветка.

Между ним и хищником было не больше тридцати шагов. Бурая спутавшаяся шерсть медведя была облеплена лишайником, хвоей и смолой. Взгляд был тяжелым, хотя большой озлобленности в медведе пока не чувствовалось. Человек едва пересилил первый безотчётный порыв поднять лук, натянуть тетиву и прицелиться – зверь мог воспринять это как угрозу, ничего хорошего из этого не выйдет. Да и его самодельные стрелы такой туше – как слону дробина, только разозлят. Бежать тоже нельзя, начнёт гоняться…

Просто уйти. Не бежать, а уйти, не вступая в противостояние. Нынче осень – медведь готовится к скорой спячке, он сыт и расслаблен. Может быть, ему не нравится то, что он застал чужака в «своих» лесах, но если дать ему понять, что долго мозолить ему глаза он не намерен…

Он осторожно сделал шаг назад, не сводя глаз с медведя. Тот остановился и издал негромкий звук, похожий на сопение.

– Всё хорошо, – сказал он, надеясь, что зверь уловит в его голосе примирительные нотки. – Нам незачем вступать в бой. Я ухожу.

Медведь оставался на месте, и в нём зародилась надежда. Неужели всё получится?

– Всё хорошо…

Второй шаг, третий, четвёртый. Медведь снова засопел, теперь громче, с оттенками рычания, и почти прижал голову к земле, но не спешил возобновлять своё наступление. Человек уже отошёл назад на дюжину шагов.

– Всё хо…

Он не успел договорить, делая очередной шаг назад. Правая нога угодила в ямку на земле – должно быть, в нору какого-то зверька. Он запнулся, замахал руками, чтобы остаться на ногах. Левая рука с луком резко взвилась вверх, стрела едва не выпала, но он в последний момент успел её перехватить.

Медведь отреагировал мгновенно. Может, он испугался размахивания луком, или принял это за агрессию, а может, и раньше просто выжидал, когда противник даст слабину. Зверь молча бросился вперёд, будто на пружинах, и вся его видимая неуклюжесть и грузность испарились. Пока человек пытался не упасть, он уже преодолел половину расстояния между ними, ловко обходя стволы деревьев. В оскаленной пасти сверкали клыки, в чёрных глазах была сосредоточенность и знание о собственном превосходстве. Человек едва не впал в панику при виде несущегося на него хищника, но всё же успел вложить стрелу в лук и натянуть тетиву. Он надеялся, что вид новой угрозы, может быть, приостановит медведя, но тот точно решил пойти до конца. Да и каковы были шансы, что он в этих заповедных местах когда-то видел охотников и знает, что такое оружие?

Тетива распрямилась с трескучим звуком, и стрела с жестяным наконечником полетела медведю прямо в морду – тот был уже слишком близко, чтобы увернуться. Угодив зверю чуть левее носа, она так и осталась оттуда свисать; то ли всё-таки немного проникла в плоть, то ли просто запуталась в шерсти. Человек присел и потянулся к сапогу, чтобы достать оттуда завернутый в бумагу нож, но уже понимал, что не успеет. Медведь налетел на него всей массой и снёс, как пушинку. За мгновение до столкновения человек увидел вблизи глаза зверя и то, как они изменились за эти секунды – наполнились ненавистью и желанием рвать врага на куски. Лук, которым он пытался защититься от удара, переломался и отлетел в сторону. Он оказался опрокинутым на спину, побеждённым, оглушённым. В нос ударил терпкий запах дикой шерсти. Он попытался встать, приподнялся на локтях, но медведь был быстрее и ловче – он успел развернуться на бегу с грациозностью, которой позавидовали бы гимнасты, и вновь наступал на поверженного человека. Тот в отчаянии попытался пнуть его по морде, но зверь легко увернулся, чуть приподнявшись на задние лапы, и тут же атаковал в свою очередь, со всего размаху лапы ударив его по ногам. Острые когти порвали левую штанину и плугом прошлись по ноге, оставляя красные борозды. Боли в тот момент он почти не почувствовал – только стесняющую грудь горечь и понимание: это конец, он проиграл, зверь убьёт его, и он останется здесь навсегда… как и она.

Она. Перед затуманенным взором предстал образ солнечного утра, который теперь казался таким далеким – она улыбается, скрывая тревогу: «Мужчина охотится, а женщина ждёт её у костра». Мужчина не придёт с охоты, женщина никого не дождётся. Совсем одна, ей будет некого больше донимать своими назойливыми расспросами и догадками. Что с нею станет? Найдёт ли она так желанные ею ответы на мучающие её вопросы, или ей суждено, как и ему, одиноко и нелепо погибнуть?

Всё это промелькнуло в мгновенье ока – и исчезло. Стоял пасмурный день, ветер заставлял раскачиваться и шуметь кроны деревьев в невообразимой выси. Он же валялся на колючем мху, истекающий кровью, и медведь накидывался на него в очередной раз, на этот раз прицеливаясь в живот, чтобы распотрошить одним движением.

«Вот и конец», – подумал он почти что спокойно. Всё, что он делал, было ошибкой с самого начала – смастерил никчемное оружие, которым не научился толком пользоваться, и ушёл в лес, о котором ничего не знал. А ведь она пыталась его отговорить. Чем ещё это могло закончиться? Дурак, да и только.

… и всё же сейчас, по прошествии часов, которые представали в его пульсирующей памяти то невыносимо долгими, пропитанными льющейся с неба холодной водой, то одной короткой жаркой вспышкой, он был жив. Медведь сдох, оставшись валяться с высунутым меж клыков языком и остекленевшими глазами, в которых навсегда застыло немое удивление, а у него ещё оставался шанс. Нужно было встряхнуться и найти в себе силы, чтобы оторваться от погибшей лиственницы, у подножия которой он скрючился, погрузившись в красочное переживание того, что уже было.

Когда вновь загорелся синий фонарь молнии, он заковылял вперёд. Теперь он уже мало что замечал — ни веток, то и дело бьющих его по лицу, ни щекочущую прохладу в правой ступне, куда проникла дождевая жижа, когда он распорол подошву сапога, наступив на торчащий острый сук. Да и направление, о сохранении которого он заботился так недавно, уже не имело значения: главное, не стоять на месте, не поскользнуться, не споткнуться. Обойти одно дерево, другое, замедлиться, чтобы не врезаться лбом в ствол третьего, пока его не осветила молния…

Но что это? Он прищурился и подался вперёд, едва не нарушив хрупкое равновесие изнывающего тела. Впереди в старом буреломе пролегло поваленное дерево, которое успело обрасти ковром лишайника и даже немного погрузиться в землю. Оно показалось ему смутно знакомым — этот просвет сквозного дупла, это сплетение бесцеремонно вырванных из почвы и засохших корней, напоминающих формой человеческую пятерню… В дневном свете дерево выглядело совсем по-другому, но всё же он его узнал – вернее, надеялся, что узнал. Если это не изощренный обман воспаленного ума, если это действительно то самое дерево, значит…

То, что исторгло его иссушенное горло, должно было стать возгласом радости, но вместо этого получился лишь протяжный стон. Он устремился вперёд так быстро, как только был способен сейчас. Голова, окутанная туманом, вдруг прояснилась, но он знал, что такой трюк организма продлится недолго. Ещё пара шагов, и он поймёт, прав он или ошибся, и уж там или откроется дорога к спасению, или туман вернётся гуще прежнего, и он потеряет сознание. Победа – или смерть.

Стена из деревьев стала нехотя расступаться, обнажая взлохмаченную ночную степь за собой. Наэлектризованное сияние выхватывало мгновенные кадры буйных волн, которые прокатывались по траве и тут же захлебывались под встречным ветром, капризно меняющим направление.

– Да, – то было единственное слово, которое сейчас нашлось; на большее нельзя было тратить остатки сил. Хоть край леса и был на зримом расстоянии, до него ещё нужно было добраться. Он продолжил двигаться, сжав губы, не позволяя разуму терять концентрацию. Как назло, отсутствие тумана в голове вновь позволило прочувствовать все оттенки боли, пронизывающей тело – от пожара в изувеченном бедре до ноющей поясницы и ломящего коленного сустава здоровой ноги, которой почти в одиночку пришлось тащить на себе тело этой роковой ночью.

Вот и заветная граница между деревьями и травой, вот дом, стоящий поодаль – слишком, слишком далеко! – и внимательно смотрящий на него окнами, в которых с каждой молнией возникает потустороннее свечение. Стоит ли она за одним из них, увидит ли она его? Не разобрать… Ливень, которому не препятствовали ветви деревьев, оказался здесь намного злее, и он едва не захлебнулся в первые же секунды холодными потоками. Ломаные линии ежесекундно танцевали у горизонта, соединяя небо и землю; мироздание с грохотом раскалывалось над его непокрытой головой. Дом стоял на возвышении, земля под ногами подло кренилась вверх, отнимая у него последние силы. Он с ужасом почувствовал, что короткий прилив энергии, вызванный воодушевлением, иссякает, и он едва ли сможет добраться до крыльца. Степная равнина создавала иллюзию короткого расстояния, но на самом деле, даже будь он здоров, пришлось бы идти не меньше десяти минут, а уж в нынешнем виде…

Он остановился и вскинул руки вверх, как человек, вымаливающий на необитаемом острове спасение у мимо проплывающего судна. Удивился, как тяжелы стали руки — словно на запястья нацепили по гире. И не поверил, увидев, как от крыльца отделилась тонкая белая фигура, отважно вышла под колотящий ливень и стала пересекать мокрую траву. Она тоже размахивала руками и что-то кричала. Гром топил в себе её голос, но разбирать слова ему не требовалось. «Она ждала меня. Она ждала меня всё время». Он блаженно улыбнулся и опустил руки, и всё перед глазами вдруг смешалось – трава, небо, смоляная темнота между ними, разбавленная разрядами молний, – а потом всё окутал возвратившийся туман. В редкие моменты, когда он немного рассеивался, он слышал над головой её надрывный голос, почти крик, и чувствовал, как его волочат по сырой земле. «Не утруждайся, – хотел он сказать ей, испытав стыд за то, что заставляет тащить себя, – я сейчас встану и пойду сам». И даже приподнял гудящую голову, но она положила теплую ладонь на его лоб и мягко, но строго толкнула обратно. Он с облегчением и благодарностью вернулся туда, где клубился туман.

 

7

 

Несколько дней прошли тихо – он подолгу спал, восстанавливая здоровье, а в короткие минуты бодрствования был молчалив и смотрел либо в окно, небо за которым опять стало синим, либо на стены, на разводы, оставшиеся от дождевой воды. Она смыла эти безобразные следы во всех комнатах второго этажа, но проводить уборку в его спальне не решалась, чтобы не потревожить его лишний раз. О каком-либо разговоре в первые два дня не могло быть и речи – он был слишком слаб, его лихорадило, он метался по топчану и выкрикивал бессвязные угрозы зверю, который в сумерках его разума нападал на него снова и снова. Из обрывков фраз она поняла, что это был медведь, и гадала, как ему удалось спастись. От вида раны, когда она впервые всмотрелась в неё со светильником той грозовой ночью, её замутило. Она сглотнула слюну, мысленно приказала себе не размокать, склонилась над развороченным бедром и сняла грязный серый лоскут, в который превратился импровизированный жгут. На полу у топчана примостились бутылка холодного джина из погреба, кухонный нож, несколько чистых полотенец, тюбик бесцветной мази, целая пачка которой лежала на полке у рукомойника (этикеток на тюбиках не было, но она надеялась, что мазь окажется хоть немного целебной)… и всё. Аптечку и медикаменты она не нашла, несмотря на суматошный обыск. Позже, когда всё было кончено, она повторила поиски более обстоятельно – с тем же результатом. Дом не давал им никакого оружия не только против лесных хищников, но и против врагов куда меньше размером, но оттого не менее грозных – болезнетворных микробов, бактерий, вирусов, бог знает чего ещё.

Той ночью она была уверена, что он умрёт, несмотря на все её старания. Слишком бледным и бескровным было его лицо, во вспышках молний выглядящее призрачно-синим, слишком неумелы были её действия. Рука дрогнула в самый ответственный момент, и она вылила на рану едва не четверть бутылки – будь он в сознании, жжение было бы чудовищным, и даже в своём забытьи он дёрнулся, как от резкого удара, и заскрипел зубами. Она всхлипнула и приложила ладонь к его груди, будто надеясь успокоить. Удивительно, но это подействовало: он притих и обмяк. С горем пополам закончив дезинфекцию, аккуратно удалив налипшие на рану грязь и сор и срезав чёрные торчащие кусочки кожи по её краям, она нанесла мазь, выжав почти весь тюбик, и обернула бедро полотенцем. Прежде чем она успела подвязать, он резко дернулся в горячке, полотенце размоталось и сползло с ноги; ей пришлось перевязать рану заново.

«Умрёт, – думала она с пугающей отрешенностью, стоя над топчаном после всего. Гроза к тому времени, наконец, выдохлась, и на восточном горизонте сквозь тучи брезжил рассвет. – Слишком много крови потерял… без лекарств… инфекция… заражение крови… гангрена…». Разрозненные слова, одно страшнее другого, тараканами лезли в голову. Ей пришлось зажмуриться и уйти из комнаты, чтобы не сорваться. Зайдя к себе, она растерянно огляделась, от нечего делать села на кровать – и только тогда поняла, что напряженное ночное бдение высосало из неё все силы. Кажется, она уснула ещё до того, как голова коснулась подушки, и виноватая мысль «лягу только на минуту, потом зайду его проведать» размылась и пропала, еле возникнув.

Проснулась она от жизнерадостного щебета птиц на крыше аккурат над её окном. Комната была залита полуденным светом. Она пролежала несколько секунд в полусонной неге, но потом внутри полыхнула острая, как лезвие ножа, мысль: «Он ещё жив?» – и она вскочила, как детская игрушка на пружинках, заставив хрустнуть затекший позвоночник.

Он был жив. Всё ещё без сознания, но дыхание его стало более спокойным и глубоким, к щекам немного прилила кровь, и он больше не выглядел жутким восковым манекеном. Ей стало ясно, что сдаваться так просто перед всеми ночными ужасами, которые полонили её фантазию, он не собирается. Она вздохнула с облегчением и принялась деловито суетиться, убирая с пола окровавленные куски ткани, которые остались после недавних процедур.

Впервые он очнулся утром третьего дня, когда она в очередной раз меняла повязку. Поднял веки, посмотрел на неё глазами с сетью красных прожилок, изогнул уголки рта, пытаясь изобразить подобие улыбки – и тут же снова провалился в беспамятство. Но это был добрый знак, и она окончательно уверилась в том, что он поправится. Воспаления, слава богу, не было, и кожа уже начала потихоньку затягиваться над раной. Теперь, когда у неё была возможность дотошно разглядывать его почти обнажённое тело при дневном свете, она не могла не увидеть следы других, более ранних увечий, оставшиеся в виде шрамов и рубцов. Самый большой из них тянулся от задней стороны правого бедра к боку. Она даже пощупала его пальцами, чтобы понять, как давно была нанесена рана. Кожа на этом месте была грубой и шероховатой – видимо, прошло не так уж много времени с момента заживления. Она нахмурилась и испытующе поглядела на его спящее лицо, но на нём не отражалось ничего, кроме мучительной тревоги – ему снился очередной кошмар.

В течение дня он приходил в себя ещё несколько раз, но в полностью ясном сознании она увидела его только вечером. Конечно же, он сразу попытался присесть, но она, успевшая плотно войти в роль сиделки при больном человеке, строго приказала: «Ложись!» – и он нехотя повиновался. Получив кружку с водой, он жадно припал к нему потрескавшимися от сухости губами, осушил за пару секунд и попросил ещё. Лишь после четвёртой кружки он откинулся назад, на подушку, и хрипло выдохнул.

– Сколько дней прошло? – спросил он. Голос вышел рваным и низким.

Она ответила.

– Всё в порядке? Ничего не произошло, пока я тут…

– Всё хорошо, – успокоила она его. – Нога заживёт. Но тебе нужно поесть, чтобы быстрее восстановиться.

Он равнодушно взглянул на дымящуюся тарелку с мясным бульоном на табурете у топчана, поднёс руки к лицу, потрогал образовавшуюся за несколько дней щетину и как-то совсем невпопад произнёс:

– Наверное, поленья заканчиваются.

Она поначалу не поняла, что он имеет в виду, а затем рассмеялась:

– Не волнуйся, я и сама могу наколоть дров. Я, знаешь ли, не такая неженка, как ты думаешь.

– Нет, я хотел сказать… я имел в виду не это, – он потёр ладонями щеки. – Когда я смогу снова встать на ноги? Чёрт, как зудит-то…

– Не вздумай расчесывать, хуже станет. Думаю, через неделю-другую ты снова будешь в форме. Ну, мне так кажется, но я, конечно, не врач.

– Откуда ты знаешь?

– Ты о чём?

– Может, ты и есть врач. Может, до того, как мы попали сюда, ты уже сотни людей на ноги подняла.

– Вот уж будь уверен, – улыбнулась она. – Если во время ухаживания за тобой я что-то и поняла, так это то, что всё хоть сколько-то медицинское валится у меня из рук. Если честно, я удивлена, что мне удалось не навредить.

Он промолчал, жуя провалившиеся внутрь щеки и глядя мимо неё на потолок. Её это задело: едва пришёл в себя, а снова начинает вести себя так, будто вся жизнь на этой странной опушке крутится вокруг него, а она – так, незначительная помеха, вечно раздражающая своей болтовнёй. В бессознательном состоянии, как ужасно ни было это признать, он устраивал её больше. Усмехнувшись внутри себя этой хулиганской мысли, она взяла с табурета ложку и присела рядом с ним:

– Так, время ужина. Пока достаточно не окреп, буду кормить тебя с ложки, иначе всё тут разольёшь по постели, а мне потом убирать за тобой.

Он не стал возражать. Первую пару ложек бульона проглатывал без аппетита, но потом спящий желудок пробудился, и он вошёл во вкус. Ей даже пришлось сходить вниз за добавкой. Дальнейшего разговора не получилось: после бульона его разморило, и он быстро уснул, и она ушла, осторожно накрыв его одеялом.

Утром, зайдя к нему с кружкой теплого разбавленного чая, она пришла в ужас: он сидел на топчане и пытался подняться на ноги. Лицо побагровело от напряжения, мышцы на бедре вздулись так, что тугая повязка готова была порваться, но он всё равно целеустремлённо пытался разогнуть колени.

– Что ты делаешь?! – закричала она.

Он взглянул на неё исподлобья и тяжело опустился обратно:

– Мне нужно справить нужду. Столько дней не делал этого. Надо дойти до уборной.

– Ну и как ты это сделаешь? Я сейчас принесу тебе ведро снизу, – мысленно она обругала себя за то, что не догадалась сделать это заблаговременно.

– Не нужно. Я сам. Я дойду.

– Не говори глупостей. Ложись, я мигом.

Вернувшись, она нашла его развалившимся на постели с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги.

– Ну и что это значит? – поинтересовалась она, ставя ведро на пол рядом с топчаном.

Он ответил не сразу, а когда начал говорить, в голосе сквозило отчаяние:

– Всё это глупо. Не нужно было ходить в лес с игрушечным луком. Теперь я надолго прикован к постели, и кто знает, что может случиться за это время?

– Не преувеличивай, – сказала она с показной беззаботностью. – Всего несколько дней, и ты снова будешь на ногах. Что такое может произойти за такой короткий срок? В доме мы в безопасности от любого зверя, а людей тут нет.

Он отвёл взгляд в сторону. Догадка кольнула разум ядовитой иглой, и она инстинктивно опустилась на табурет:

– Или… или ты видел что-то?

Он жевал губы и молчал, по-прежнему не встречаясь с ней взглядом, и она решительно дёрнула край его одеяла:

– Говори, чёрт возьми. Я имею право знать. Как тебя ранили? Кто это был?

– Это был медведь.

– Знаю. Ты говорил об этом в бреду. Но ты… упоминал кое-что ещё, – она подивилась, насколько просто и естественно прозвучал этот блеф в её устах.

– Правда? – он сразу напрягся. – И что же я…

– Расскажи, прошу. Что с тобой случилось там? Как тебе удалось уйти? – она подалась вперёд, ближе к нему. Он наконец посмотрел на неё, отчего она тут же ощутила себя насекомым под микроскопом на лабораторном столе, и пожалела о своей лжи. Конечно, он видит её насквозь – какая же из неё врунишка, на что она только рассчитывала? В лучшем случае он просто улыбнётся и переведёт разговор на другую тему, а в худшем — что может быть хуже подорванного доверия между двумя заброшенными в этот пустынный край людьми?

– Там был кто-то ещё, – медленно произнёс он. – Я нарвался на медведя, растерялся. Лук оказался бесполезным, медведь атаковал меня, и я не мог ничего с ним сделать. Он бы меня растерзал, если бы мне не помогли. В самый последний момент, когда я уже прощался с жизнью. Кто-то застрелил зверя, и я даже не смог увидеть, кто.

Она приоткрыла рот; холод, ползущий с того места, где в неё вонзилась отравленная игла, разлился по всему телу. Она бросила непроизвольный мимолётный взгляд на приоткрытую дверь в коридор, будто боясь, что вот-вот в неё зайдёт непрошеный гость. А он продолжал:

– Медведь упал на меня, мне с моей ногой стоило большого труда выбраться из-под его туши. А пока я вылезал, тот, кто застрелил медведя, уже ушёл. Меткий был выстрел, скажу я – прямо между глаз. Наверное, медведь даже не успел ничего понять.

Настала тишина, нарушаемая лишь несмолкающим пением птиц наверху. Нужно было что-то произнести, чтобы не сидеть с глупо открытым ртом, и она выдавила из себя:

– Во всяком случае, он тебе помог, верно? Если бы не он…

– Помог, – слишком легко согласился он, и у обоих вновь кончились слова. Они смотрели друг другу в глаза, и каждый понимал, что у другого на уме, но не хотел заговорить об этом первым.

Она поднялась с табурета:

– Слушай, ты ведь хотел кое-чем заняться? Не буду тебя отвлекать, пойду разожгу огонь. А ты тут сделай всё, что хотел, и, ради бога, не стесняйся. Мы не в том положении, чтобы забивать себе голову детскими глупостями. Я разогрею бульон, мы оба здесь позавтракаем, и вот тогда ты мне расскажешь всё по порядку, ладно? Как ты шёл, как встретился с медведем, что произошло дальше – всё. Договорились?

Он кивнул, и она вышла из комнаты, тщательно закрыв за собой дверь — не только и не столько ради того, чтобы он чувствовал себя комфортно, приступая к своим делам. Её хватило на пять шагов по коридору – потом глухой возглас ужаса всё-таки прорвался через голосовые связки, руки затряслись, и она сползла вниз по стене, с силой сжимая пальцами виски.

Где-то недалеко, может быть, буквально в паре сотен шагов, в лесу прятался незнакомый человек. Тот, кто спас её товарища по несчастью от лап хищника – но в то же время оставил умирать под ледяным дождём, не беспокоясь о его дальнейшей судьбе.

И, скорее всего, этот человек был не один.

И у него – у них? – было оружие.

Всё изменилось.

 

(продолжение следует)